Я выхожу из кабинета С16, иду на первый этаж, выхожу из школы и взбираюсь по лестнице на самый верх. Хотя на крышу школы я не поднялась, стоять на крыше художественной студии на высоте второго этажа тоже опасно. Бросаю взгляд на траву внизу. Покатый склон убегает к стадиону. Смотрю вдаль: там простирается раскисшее поле и медленно течет река.

Я сажусь, свесив ноги с края. Здесь меня никто не увидит и не найдет. Сейчас идет четвертый урок, скоро прозвенит звонок на большую перемену. Получается, я в сотый раз пропускаю музыку. Ну и что.

Захожу с телефона в блог «Солитер». Обратный отсчет висит в верхней части экрана. Я ловлю себя на том, что постоянно его проверяю. 02:11:23:26. Через два дня, одиннадцать часов, двадцать три минуты, двадцать шесть секунд четверг превратится в пятницу. Солитер сегодня сосредоточился на цифре 2: она мелькает на сотнях плакатов и стикеров, расклеенных по школе, украшает доски в классах, выскакивает на экранах компьютеров. С крыши студии я вижу, что цифра 2 нарисована красной краской прямо на заснеженном спортивном поле. Выглядит так, будто ее написали кровью.

Чуть поодаль от «кровавой» двойки я замечаю какую-то большую деревянную штуковину. Встаю и делаю шаг назад. Это же кафедра, за которой Кент произносит свои речи на собраниях. Небольшая толпа учеников уже высыпала на поле: как и я, они смотрят и ждут, чтó сейчас произойдет. Парень-с-Челкой выбился вперед и приготовил камеру.

Я складываю руки на груди. Блейзер хлопает на ветру за спиной. Наверное, со стороны я выгляжу очень драматично, стоя вот так на крыше.

На кафедре красуется уже знакомый символ Анархии.

Лицом, то есть той стороной, за которой Кент стоит во время собраний, она обращена к заснеженному полю и задумчиво глядит на город и реку. Из уличных динамиков начинает литься музыка Людовико Эйнауди, сливаясь с настойчивыми порывами ветра. Прикрепленный к кафедре листок бумаги — верно, одна из прошлых речей Кента — приподнимается и трепещет, словно машет городу и реке, призывая их сюда.

А потом кафедра загорается.

Огонь гаснет секунд через тридцать, но кажется, что проходит целая вечность. От искры у основания занимается деревянный корпус. Охваченная пламенем кафедра словно вдвое увеличивается, раздаваясь вширь и в высоту. Это даже красиво. Красновато-оранжевые отблески падают на снег, языки огня, вздымаясь и опадая, слабо подсвечивают поле. Ветер дует с такой силой, что пламя начинает закручиваться вокруг кафедры. Во все стороны разлетаются тлеющие угольки, столб дыма устремляется в небо. Бледное дерево медленно захватывает чернота. Кафедра трещит и бросает последний, полный тоски взгляд на недосягаемую свободу. В следующий миг она осыпается бесформенной грудой, и ревущее пламя стремительно гаснет. От кафедры остается кучка тлеющих щепок и пепла.

Я не могу пошевелиться. Толпа учеников на поле вопит, но точно не от страха. Одна из девчонок помладше поднимает обломок кафедры и несет его подругам. Наконец появляются учителя: резкими криками они пытаются разогнать собравшихся, и я вижу, как девчонка роняет обломок на снег.

Когда поле пустеет, я спускаюсь по лестнице и скорее бегу его подобрать. Я внимательно изучаю обгоревшую щепку. Потом смотрю на дымящуюся кучку обломков, на посеревший от сажи снег, на длинную вездесущую реку и думаю о безымянной массе учеников, которые с таким восторгом взирали на происходящее. Мне сразу вспоминается толпа, наблюдавшая за расправой над Беном Хоупом. Ему было больно, а люди радовались и смеялись. И точно такие же люди скакали и веселились, как дети, пока на фестивале взрывались фейерверки и те, кому не повезло оказаться у них на пути, загорались и в страхе бежали прочь.

Я сжимаю кулак. Обгоревшая щепка рассыпается черным пеплом.

Глава 12

Глава 12

Придя в школу в среду, я высматриваю Майкла Холдена среди людей, кучкующихся в общем зале тут и там. Не знаю, станет мне лучше или хуже, если я его найду. Возможны оба варианта. Я знаю, что тяну его на дно. Но Майкл Холден уж точно не обрадуется, если увидит меня. Ему нужен друг, который любит жизнь и смех, который любит веселиться и искать приключения, с которым можно попить чай, поспорить о книге, полюбоваться звездами, покататься на коньках, потанцевать. Кто угодно, только не я.

Бекки, Лорен, Эвелин и Рита сидят на нашем месте в углу. Ни Бена, ни Лукаса с ними нет. Как будто мы вернулись к началу года. Я стою в дверях общего зала и тихо наблюдаю за ними. Эвелин замечает меня первой. Наши взгляды пересекаются — и она быстро отводит глаза. Даже если я, как и следовало любому порядочному и принимающему человеку, смотрела сквозь пальцы на ее раздражающую прическу и выбор одежды, за Эвелин водилось много того, с чем я не могла смириться. Например, ее привычка думать, что она лучше окружающих, и притворяться, что она знает куда больше других. Интересно, я не нравлюсь ей так же сильно, как она не нравится мне?

Я сажусь на крутящийся стул в стороне от Нашей компашки и начинаю перебирать в голове свои личные качества. Пессимистка. Кайфоломщица. Невыносимо неловкая и, вероятно, страдающая паранойей. Запутавшаяся в том, что правда, а что нет. Вредная. Полубезумная маниакально-депрессивная психопа…

— Тори.

Я разворачиваюсь вместе со стулом. Майкл Холден нашел меня первой.

Смотрю на него снизу вверх. На его лице улыбка, но какая-то странная. Как будто ненастоящая. Или мне только кажется?

— Сегодня среда, — вырывается у меня. Я вроде и не хочу болтать с ним о всякой ерунде, но оно как-то само собой получается.

Майкл моргает, но я вижу, что он не особенно удивлен.

— Да. Да, сегодня среда.

— Полагаю, — я облокачиваюсь на парту и подпираю голову ладонью, — я не люблю среду, потому что она точно посреди недели. Ты уже целую вечность торчишь в школе, но до выходных — еще одна вечность. Это самый… разочаровывающий день.

Пока Майкл переваривает услышанное, на его лице проступает непонятное чувство. Что-то вроде паники. Он кашляет:

— А мы можем поговорить где-нибудь, где потише?

Мне ужасно не хочется вставать, но он не унимается:

— Пожалуйста. У меня есть новости.

Пока мы идем, я смотрю на его затылок. Вернее, смотрю на него целиком. Я всегда воспринимала Майкла Холдена как некую сущность, сверкающий шар чудес. Но сейчас, глядя на то, как он шагает в обычной школьной форме, волосы мягкие, растрепанные — а ведь, когда мы впервые встретились, они были приглажены гелем, — я невольно думаю о том, что он просто нормальный парень. Что по утрам он встает, а вечером ложится спать, что он слушает музыку и смотрит телевизор, готовится к экзаменам и, наверное, делает домашку, садится ужинать, принимает душ, чистит зубы. То есть делает все обычные вещи.

К чему я все это?

Майкл приводит меня в школьную библиотеку. Там не так тихо, как он рассчитывал. Вокруг столов вьются и жужжат девчонки из средних классов — в точности как старшеклассницы в общей аудитории, только с куда бóльшим энтузиазмом. Книг здесь немного; я бы сказала, что это скорее большая комната с парой стеллажей, чем настоящая библиотека. И атмосфера царит какая-то странная. Я почти рада, что здесь так весело и светло. Непривычное чувство — я не фанатка светлого и веселого.

Мы садимся в секции нонфикшен-литературы. Майкл смотрит на меня, но я больше не хочу отвечать на его взгляд. Когда я смотрю ему в лицо, меня охватывает необычное чувство.

— Ты пряталась вчера! — Он явно надеется, что это прозвучало как милая шутка. Словно нам по шесть лет.

На секунду я задаюсь вопросом, знает ли Майкл о моем прекрасном укромном местечке на крыше студии. Нет, это вряд ли возможно.

— Как твоя рука? — спрашивает он.

— Уже лучше, — говорю я. — Ты собирался что-то мне рассказать?

Повисает пауза, как будто Майкл хочет рассказать мне сразу все — и ничего.

— Ты в по… — начинает он, потом обрывает себя на полуслове. — У тебя руки холодные.

Я непонимающе смотрю на свои руки, по-прежнему стараясь не встречаться с ним взглядом. Неужели по дороге сюда мы держались за руки? Я сжимаю кулаки и вздыхаю. Ладно. Будем болтать о всякой ерунде.

— Прошлой ночью я посмотрела все три части «Властелина колец» и «V — значит вендетта». И еще мне приснился сон, кажется, про Вайнону Райдер.

Я прямо-таки чувствую, как на Майкла накатывает волна грусти; от этого мне хочется встать и сбежать отсюда. И бежать, бежать.

— Еще я выяснила, что за всю историю человечества умерло около ста миллиардов человек. Ты знал? Сто миллиардов. Как будто много, но все равно недостаточно.

И снова молчание. Девчонки из средних классов поглядывают на нас и хихикают — наверное, думают, что у нас глубоко личная беседа на романтическую тему.

Майкл наконец говорит что-то полезное:

— Похоже, нам обоим не мешало бы поспать.

Тогда я решаюсь на него посмотреть.

И увиденное повергает меня в шок.

Потому что в этом парне со спокойной улыбкой нет ни намека на обычного Майкла.

Я вспоминаю, как он в ярости колотил шкафчики после соревнований на катке,

но на этот раз всё иначе.

Вспоминаю неизменную грусть в глазах Лукаса со дня нашей встречи,

но тут тоже другой случай.

Разделенная между зеленым и голубым, в глазах Майкла сияет неописуемая красота, которую люди зовут человечностью.