Он запнулся и закричал еще истошнее, словно заглушая какие-то иные внутренние голоса:

– Уходи! Ты меня измучила, колдунья, ведьма!

Моди перешел на какой-то клекот, беспорядочные птичьи звуки. Похолодев, она инстинктивно прижала к груди приготовленный им сверток с рисунками и без памяти выбежала из мастерской, едва не упав на шаткой, плохо освещенной лестнице. Лишь попрощалась со знакомым кленом, который ей вслед прошелестел что-то тихое, как вздох…

Много лет она ничего о нем не слыхала. Ничего не могли сказать даже весьма осведомленные в делах современного искусства художники Экстер и Альтман.

Да, был еще один случай с Гумилевым при последней с ним совместной поездке к сыну в Бежецк. Это был год их развода. Тоже, можно сказать, последняя встреча. У нее случайно сорвалось с языка имя Модильяни. И Гумилев, видимо раздраженный тем, что она о нем заговорила, прорычал, что как-то встретил его в «Ротонде», зайдя туда с русскими приятелями. Тот, по своему обыкновению, сделал вид, что его не знает, и громко спросил у официанта:

– На каком языке говорит этот господин?

А узнав (будто он не знал!), устроил целое представление. Выкрикивал отдельные звуки и их сочетания: то «гу», то «го» – между прочим, начальные слоги их фамилий. Если бы он был военным, Гумилев непременно вызвал бы его на дуэль, как давно хотел, но это было просто (дальнейшее Гумилев выговорил с особой отчетливостью) пьяное чудовище. Он знал, что больно ранит ее своим рассказом, но они уже давно привыкли наносить друг другу жестокие удары, составляющие чуть ли не суть их странной любви-вражды.

При этом оба, Гумилев и Модильяни, умерли молодыми и почти одновременно. Гумилев был расстрелян в 1921 году за участие в каком-то полумифическом антиправительственном заговоре. И оба получили громкую посмертную славу.

Из иностранных журналов, случайно попавших ей в руки, она узнала, что Модильяни умер в 1920 году в возрасте 36 лет. Вернувшийся в 30-х годах из Франции Илья Эренбург, с ним друживший, рассказал ей некоторые важные подробности.

После войны Модильяни встретил молодую девушку, светловолосую и светлоглазую, похожую на школьницу. Ее звали Жанна. Она везде за ним безмолвно следовала. Незадолго до своего очередного отъезда в Россию, Эренбург встретил их на парижском бульваре – они шли, взявшись за руки, и улыбались. Снова в Париж он вернулся только в 1921 году, там его ожидало известие о скоропостижной смерти Моди от нераспознанного туберкулеза. А Жанна? Она не явилась на похороны, устроенные друзьями-художниками. В это время она… выбросилась из окна.

Эренбург вскочил со стула и нервно прошелся по небольшой комнатке Ахматовой в Фонтанном доме, где на стене висел ее портрет в виде загадочной женщины-сфинкса. Непрерывная, плавно круглящаяся линия выдавала руку Модильяни.

– Я давно хотел… да, хотел кое-что с вами обсудить, – выговорил он наконец и присел на край стула. – Я не понимаю… не понимаю, как она могла… Обычно женщины находят утешение в детях от любимых мужчин. У них росла маленькая дочь, и Жанна вдобавок была беременна… Я не понимаю!

Тут он снова вскочил и забегал по комнате, отыскивая в карманах трубку. Нашел, но не закурил, а вертел ее в руках.

– Он позвал. И Жанна не в силах была сопротивляться, – тихо, но убежденно проговорила она.

Эренбург удивленно поднял брови:

– Позвал? Вы серьезно? Хотя… Он был человеком мистическим, верил предсказаниям Нострадамуса.

Эренбург тогда внимательно поглядел на нее, сжавшуюся на стуле, и, вероятно, ему что-то передалось от той витающей в комнате любовной энергии, которую излучал висевший на стене портрет, и она, сидящая на простом стуле в полупустой и сумрачной комнатке Фонтанного дома. О чем подумал чуткий гость? О, она прочла его мысли! Он подумал, что невозможно было не влюбиться в такого дивного чудака и неудачника. И на всю эту жизнь, и, если случится, на грядущую…

Серега и война

Серега и война

У Сереги была фамилия Кульков. Не из-за нее ли он уже несколько лет как торговал в местном магазинчике? Он же был его владельцем, как случалось в стародавние времена, еще при царе Горохе. Неизвестно, как торговали тогда, а сейчас заработок был грошовый, а хлопот, как говорится, полон рот. Пришлось даже принанять помощника для закупки товара и обслуживания покупателей. Местные деревенские оказались все ребятами прижимистыми и капризными. Плохой, некачественный товар распознавали сразу, ведь сами летом приторговывали в соседних Химках, а то и в Москве, кто лучком, кто морковкой, выращенными на собственных грядках. Поэтому раннюю морковь он брал из Узбекистана – была она не по-российски громадных размеров и необычайно сладкая, а картошечку доставал краснодарскую, хоть и мелкую, но светлую, хрусткую и на удивление чистенькую. Сам все это забирал для своего большого семейства – жены и четверых парней. Попробуй прокорми такую ораву!

Даже самый старший, двадцатилетний Николай, жил пока при нем и отделяться не собирался. Да и куда? Разве что женится и у жены окажется своя жилплощадь. И помощником он Николая брать не стал. Пусть пока поучится. У самого Сереги с ученьем не сложилось. Поступил было в автодорожный техникум, да не поладил с начальством, все время качал права, вот его и вытурили. Была, была в его натуре какая-то безудержность, которая порой подводила. А Николай уже окончил технологическое училище и поступил в филиал сельскохозяйственной академии в Химках. В общежитии для него места не хватило. Пришлось возвращаться на житье домой. Перед отцом он важничал, говорил, что Россия сильно отстает в технологии от развитых стран, но из-за этого отставания овощи и фрукты у нас вкуснее. Серега решил, что Узбекистан отстает еще сильнее, оттого и морковка там слаще. Он посмеивался над этими россказнями, но и наматывал их на ус.

Сам он в последнее время что-то захандрил. Хотелось все бросить и бежать. Куда? Мечты были неконкретны. Постоянно снилось детство и бабушкин дворик на окраине Твери. И как он играет со щенком на деревянной лестнице и скармливает ему ржаные сухарики, которые бабушка сушила в печи. Он сам их постоянно грыз, а у щенка еще не хватало зубов, и он их посасывал. И они вдвоем купались в Волге. Серега тогда представлял себя стародавним разбойником, промышляющим речным разбоем. А щенок в детских мечтах превратился в большущего пса, и все его боялись. Но за Серегой он ходил как привязанный.

Разве это мечты? Мелочь какая-то! Степка и так за ним ходил по пятам. Но тогда, в детстве, летом у бабушки на Волге, было свободно и радостно. Как-то отрадно на душе. И в деревенской школе он учился хорошо, учительница младших классов почему-то его полюбила, хвалила за всякую ерунду – подумаешь, починил разбитую парту. Да и книжки он тогда читал захватывающие. Про графа Монте-Кристо, например. Помнит ее до сих пор. Вот и любовь, к примеру. Есть ли она? В детстве казалось, что есть. И граф Монте-Кристо подавал пример такой хоть и печальной, но неуничтожимой любви. А тут и жена, вроде, хорошая, и детишки вокруг роятся, а нет радости и нет. И любви тоже нет. Одни копеечные расчеты – что закупить и сколько денег положить на собственное хозяйство. Жена попалась еще расчетливее, чем он. Считала, все считала. И ругала, если что, за расточительность.

Он ей цветную косыночку подарит, а она словно злится – зачем потратился. Лена, ты ли это? Была такая бедовая девка – этим и брала. Подведенную бровь вскинет, ногой в красном сапожке как топнет! Вот он и рассиропился. Тогда еще был клуб. Ходили в деревне на вечерние танцульки. Уже лет тридцать, как никакого клуба не имеется. Его Колька вечерами ездит на электричке в Химки – поглядеть на людей, сходить в кино…

В его лавчонку стал захаживать пожилой дачник, в очках, солидный, но какой-то не по возрасту смешливый. Все похохатывает. Вы, говорит, Сергей, не тем занимаетесь! Из вас бы вышел хороший летчик.

– Почему летчик?

– Вы мечтатель, Сергей. Это видно сразу. А летчик – профессия для мечтателей. – И все похохатывает, покупая сладкую узбекскую морковку.

– В особенности когда они разбиваются, – кричал ему вслед Серега. – Или когда их призывают на войну!

Как-то раздражал его этот дяденька в молодежной бейсболке. Говорили, что он профессор не то химии, не то физики. Купил дачу неподалеку и теперь ее обживает. Профессор, а мелет такую ерунду!

Стала Серегина жена у этого горе-профессора подрабатывать. Как это называлось при царе-батюшке? экономка? домоправительница? прислуга? А проще говоря – раба крепостная, – что барин скажет, то и сделает.

Серега злился, но не хотелось отказываться от денег, хотя плата была грошовой. Но в большом хозяйстве все сгодится. Три парня уже были подростками, ели с большим аппетитом, одежда на них горела. Книжки тоже приходилось покупать – деревенская библиотека закрылась, а вскоре и вовсе ее подожгли. Кто-то из местных, видно, и поджег. Из озорства, для чего же еще? А Серега купил своим наследничкам нового «Монте-Кристо» – старая книжка куда-то запропала. Пусть почитают, дуралеи! Но они интересовались исключительно комиксами и играли на компьютере в «Звездные войны».

Иногда Серега с горечью думал – чем тебе сейчас не крепостное право проклятое? Так его ругали на школьных уроках! А он ишачит в своем магазинчике, хоть он и хозяин, но как раб, день-деньской! Жена ишачит на своего нанимателя, тоже без выходных. Детей учить дальше не на что. Да и захотят ли они дальше учиться? И никаких отрадных выходов не намечается, разве что Колька выбьется в олигархи и всех их вытащит.