Пока что у нее объявился поклонник. Это был приехавший из Швейцарии коллекционер, чьи родители некогда эмигрировали из России в Европу. Он собирал коллекцию русского искусства и заинтересовался какой-то ее давней статьей в ныне закрывшемся журнале. Приехав к Полине домой для беседы, он был принят Полининой мамой за известного певца, которого она девчонкой видела во Фрунзе в годы эвакуации. Видимо, на маму подействовал «европейский» шарм гостя, его безукоризненный черный костюм с галстуком, и вспомнилось нечто давнее, восхитившее ее в глухом азиатском городке. Полине же гость вовсе не понравился. Он говорил, что они уже давно с ней знакомы, прежде встречались на какой-то выставке. Она слушала с сомнением на лице.

– Ну, помните, там еще в витринах такие крошечные коробочки стояли, кругом темнота, а коробочки освещены?

Она не помнила ни коробочек, ни освещения, ни самого иностранного гостя. Однако возникло какое-то почти приключение, столь необходимое в ее однотонной жизни. Очень уж она засиделась дома. Почти совсем потеряла былую резвость! Все, буквально все вызывало ее раздражение! И навязчивые вечерние звонки иностранца, и шумные неисправимые школьники, и мамины восторги в адрес уролога.

– Поленька, а тебе не кажется, что новый анализ получше прежнего? – твердила свое мама.

– Конечно! Ты же выпила чудодейственное лекарство!

Мама улыбалась:

– Такой хороший доктор! И лекарство выписал хорошее. Правда, Поленька?

Полина кивала, но думала о своем. Что-то ей все же припомнилось об этом иностранце, живущем, как считалось, в самой свободной стране мира. И вел он себя как маркиз, посетивший знакомых в глухой провинции. Несколько лет назад он был совсем худой, в очках, ничего не коллекционировал и, кажется, ничего в живописи не понимал. Но и не делал вида, что понимает. Что-то спрашивал у нее, в чем-то сомневался. А сейчас располнел, обзавелся линзами, стал солидным господином с амбициями коллекционера мирового уровня. И сам уже все знал, а у нее спрашивал из вежливости. Тогда он все забывал: телефоны, адреса знакомых и их имена. Увидел у нее пачку сушеных бананов и попросил попробовать. Она протянула пачку, а он всю ее съел. Хоть бы один банан оставил! Это было невежливо, но трогательно, даже по-своему симпатично. И ее имя все никак не мог запомнить, но не уставал удивляться, какая она свободная в своей несвободной стране. И как ей это удается? Полина тогда посмеивалась – нужно ничего не иметь, вот и будешь свободной, как Диоген, которому Александр Македонский «застил» солнце. Единственная просьба философа к абсолютному монарху той эпохи – отойди, мол, не закрывай солнца. Тогда этот иностранец был вроде поживее. Немного жалкий и смешной, что Полине нравилось. А сейчас ороговел, обрел твердые формы и барственные повадки. И, конечно, считает, что осчастливил ее своим приездом в эту рухнувшую варварскую страну.

В отличие от Диогена, у Полины было множество желаний, но все какие-то неисполнимые. Впрочем, одно ее глупейшее желание мог помочь исполнить этот иностранец. Он все хотел пригласить ее в ресторан, а она выбрала соседнее кафе с ужасно вкусным берлинским печеньем и хорошим зеленым чаем. Однажды она туда случайно забрела. И вот в это кафе она могла надеть найденное в завалах прежнего барахла красное шелковое платье, которое так ни разу и не надевала. Когда-то мама ей его подарила на день рождения, а маме лаборантка из ее лаборатории принесла на работу специально для Полины. Платье было доставлено из Польши челночницей и стоило бешеных денег. Но какое чудесное! Сейчас вернулась мода на асимметричный вырез и на такую длину. И все равно оно будет чуть ретро, что просто здорово…

– Записывайте адрес. Нашли куда записать? Лялин переулок…

Прежде он бы все перепутал, но сейчас стал, кажется, несколько собраннее. Однако теперь ни капельки, ну ни капельки ей не нравился! Вот тем трем медсестрам (или кто они там?) конечно бы понравился! Иностранец из благополучной Швейцарии, с большими деньжищами в их почти нищей стране… Полина наконец-то улыбнулась своим мыслям и заснула без обычных ландышевых капель…

Позвонил знакомый журналист и предложил пойти посмотреть одного современного художника – тот позвал к себе в мастерскую. Полина, поколебавшись, согласилась. Правда, ей мало что нравилось в современном российском художестве. Тут остались либо пролазы, либо безнадежные архаисты, либо люди фанатической убежденности в своей правоте, потерявшей в новых условиях актуальность. Но разве правота нуждается в актуальности? О них Полина и писала в своей книге. И снова укол в сердце – не вышла, пропала в недрах издательства.

Журналист ни бельмеса не понимал не только в современном искусстве, но и в искусстве вообще и надеялся исключительно на Полину. Если ей понравится, он готов был написать о художнике в том почти рекламного характера листке, который пока еще выходил.

Но Полине не только не понравилось, она ужаснулась. Типичнейший случай жульничества!

Художник в заляпанном краской старом свитере и в стилизованной под народную прической на прямой пробор – поджидал их в мастерской за столом, где помещались на тарелке неестественно бордового цвета кружки копченой колбасы пополам с зеленым луком. Угощенье явно не предназначалось для дам, да она и не ела никогда ни на вернисажах ни в мастерских, ни в галереях. Приходила для другого.

– А где же работы? – спросила, оглядев захламленную мастерскую, заполненную не картинами, а какими-то ненужными вещами, вплоть до спущенных шин и сломанных лыжных палок.

– Вот же они! – художник, сияя улыбкой на хитроватом лице, кивнул в сторону стен. На них густо висели обрывки старых газет.

Войдя в мастерскую, Полина даже подумала, что тут готовятся к ремонту. Но эти обрывки оказались экспонатами!

– Я первый, – художник стукнул себя кулаком в грудь, – стал приклеивать к стенам старые газеты!

Полина хотела возразить, но художник ее опередил:

– В России первый! На Западе-то этого навалом!

Журналист, взглянув на Полину, совсем сник. Понял, что ему так и не улыбнулась заметка о гениальном российском самородке, затюканном чиновниками. А Полина вернулась домой раздосадованная и обозленная. Тут же села на диван и, положив на колени тетрадку, написала заметку о том, как мы догоняем Запад, часто повторяя давно пройденные нашим авангардным искусством в двадцатые годы «зады». Писала и чувствовала, как досада перерождается во что-то другое, как щеки разгораются и самой становится интересно, что же дальше. Тут же набрала заметку на «Эрике». Ее словно что-то подгоняло. Скорее! Но куда нести? Все журналы по искусству закрылись. Какие есть газеты? Кажется, неподалеку расположилась газета, которую она начала читать еще старшеклассницей. Иду! Быстро накинула пальто, которое, как сказала ухоженная дама в поликлинике, ей шло, и зашагала в сторону Костянского переулка (кажется, где-то там?), словно сомнамбула, ничего не понимая и не принимая в расчет. Единственная многоэтажка в переулке остановила ее внимание. Не это ли здание? На вахте сказала, что она автор и несет статью.

– Куда? – поинтересовался добродушный дядечка. Тогда еще не боялись террористов.

– В отдел… искусства, – сказала наобум.

Есть там такой? Со студенческих лет не держала в руках. Вахтер сказал, на какой этаж подняться. Она поднялась не на лифте, а пешком – боялась застрять. Задыхаясь, вошла в какой-то кабинет и спросила, где редактор отдела искусства. Ей ответили, что редактор тут, но вышел. Полина все в том же лихорадочно-сомнамбулическом состоянии вынула из сумки несколько листочков, скрепленных серебристой скрепкой, и сказала, что оставляет статью для редактора. На столе.

– Не хотите подождать? – секретарша любезно-безразлично улыбалась.

Но Полина уже сбегала по лестнице вниз, а потом осторожно шла по обледенелым февральским дорогам. Минут тридцать – все путешествие. Вошла в квартиру и услышала звенящий в ее комнате телефонный звонок. Быстро подбежала. Низкий женский голос (такой низкий, что Полина сначала даже приняла его за мужской) осведомился, не она ли принесла статью об искусстве.

– Да. Это я, – пролепетала Полина, и сердце у нее куда-то укатилось.

– Берем. Мы берем вашу статью, – твердо сказала женщина своим «мужским» голосом, который на самом деле был очень красивого тембра.

И позже Полина оценила все его обертоны. Пожалуй, это было самое быстрое решение, касающееся судьбы Полининых текстов. И главное – самое надежное. Сколько бывало не выполненных редакторских обещаний! Но статью действительно вскоре опубликовали. И в жизнь Полины пробился невероятный и долгожданный лучик – предвестник какого-то возможного ее и общего возрождения…

– Не могу найти этого вашего кафе. И адреса не могу найти. Еду к вам, и вы мне покажете, где это заколдованное кафе. И не возражайте!

Полина и не думала возражать. Но все же странно! Такой взрослый и хорошо говорящий по-русски иностранец, и не может найти кафе. Осталось, вероятно, что-то от прежнего недотепы. Тот был хотя бы занятный. А этот скучный, этот ей не нравился. Но мама ее постоянно спрашивала об Эдди Рознере, живущем в Швейцарии. Возможно, маму сумели бы там вылечить. Вылечить от чего? От жизни? Не лечится эта болезнь! И она, Полина, не собирается в Швейцарию. И не мечтает. Или мечтает иногда в своих невероятных мечтах? Ерунда, это она сочиняет жизнь своим женским персонажам, тем же упитанным медсестрам, которые рады были бы туда укатить от здешних невзгод. Да многие уже и укатили и помогают теперь по дому богатым пожилым дамам или стали хорошими и послушными «русскими женами». Все это не для нее. А что же, что же для нее? Ага, для нее – вот это старое красное платье, которое ей зачем-то приспичило надеть. Очередные глупости, пережитки тихо скончавшейся эстетики, ничего, по сути, не меняющие в ее жизни.