Взять хоть того музейного работника, который, очутившись в Англии, не мог там Вику припомнить. Едва ли он лгал. Тем не менее, – это не укладывалось в голове. Она всегда считала себя яркой и приметной. Вела себя не нагло, но ее было видно, ее замечали и благодаря выразительной внешности, и из-за живого темперамента, и из-за острых реплик, язвительной полемики. Через много лет ее вспомнили даже старушки-смотрительницы, еще при ней сидящие в залах Музея поэзии.

Она попала туда случайно. А ведь это был перст судьбы! Она должна была там оказаться, несмотря на то, что ее пути вовсе не пересекались с этим достойным учреждением.

Но на втором курсе преподавательница методики литературы, живая и веселая молодая женщина, и даже вполне стильного и интеллигентного вида, что Вику приятно удивляло, ведь предмет был из разряда официозных и нафталинных… Так вот, она на лекции вскользь заметила, что в Музее поэзии происходит что-то странное. Лектор нечто невнятное читает по бумажке, а школьники громко смеются. Об этом ей рассказали возмущенные учителя. Может, кто-нибудь захочет проверить эту информацию? И взглянула на Вику, с которой имела обыкновение на своих лекциях переглядываться. И Вика, словно подвигнутая гипнотической силой, на следующий день поехала в Музей поэзии, где прежде не бывала. Он недавно открылся. (Теперешняя Вика подумала, что этот музей был в современном мире очень кстати, так как поэзия стремительно становилась раритетом.)

Явилась решительная и смущенная, в красивом «взрослом» платье, с наивной «детской» пелеринкой и задорной, почти мальчишеской стрижкой. И что она скажет? Ее ведь никто не звал! У нее никаких рекомендаций! По сути, это был прообраз всех ее последующих «хождений» в поисках аспирантуры, редакции для публикации статьи или места работы. Всегда сама по себе, без звонков и письменных поручительств.

– Я… в администрацию, – волнуясь, сказала при входе, встретив неожиданно благосклонную улыбку очень красивой пожилой женщины, сидевшей на месте кассирши, но вид у нее был хозяйки бала, что Вику несколько приободрило.

К тому же какой-то молодой человек, о чем-то беседовавший с «хозяйкой бала» и эту беседу при виде Вики прервавший, сказал ей, словно читая в невидимой книге судеб:

– Не волнуйтесь. Все у вас здесь сложится хорошо.

Интересно, что потом Вика его в музее никогда не встречала, но запомнила его тихий голос и какой-то отрешенный облик, точно это был ангел, посланный ее приободрить. Ей показалось, что она ему понравилась, что тоже было невероятно важно и расцвечивало жизнь восхитительными красками.

А «экзамен» ей устроил тот самый музейщик, который читал такие «неправильные» лекции, что слух о них докатился до ее института. Об этих лекциях Вика прочла прямо при входе – на доске объявлений. Там указывались ближайшие мероприятия и, в частности, лекция, далее шли необычные имя и фамилия: Эдуард Карлов – и красовалась маленькая, как на паспорт, да еще и смазанная, черно-белая фотография. Но и по этой фотографии Вика, увидев, его сразу узнала.

Он одиноко сидел на стуле в экскурсионном отделе, куда ее только что взяли на стажировку. Взяли ее, должно быть, потому, что в Музее поэзии никто не хотел водить экскурсии. Все хотели писать и публиковать собственные стихи, в крайнем случае пробавляться статьями о стихах. А она соглашалась подготовить экскурсию и проводить ее бесплатно.

Держался музейщик обособленно и выглядел солидно и важно, словно был гораздо ее старше, а на самом деле, как потом выяснилось, они были ровесниками, только она позже пошла в школу и позже оказалась студенткой, а он успел уже отучиться. Простой клетчатый пиджак сидел на нем элегантно, что, кажется, мало его заботило. Худощавый, но не худой, с черными волосами, но пробивающейся уже сединой и с небольшой лысиной, с отрешенным взглядом темных и, как ей показалось, каких-то сияющих глаз, он остановил бы ее внимание, даже если бы она пришла в музей не из-за его лекций.

– Так вы в наш отдел? – спросил он Вику, едва она переступила порог маленькой комнатки с крошечным зарешеченным окошком, из которой словно был выкачан воздух.

Потом Вика пришла к выводу, что это своеобразный «музейный эффект». За такую вредную работу должны были бы давать молоко, как давали ее маме-микробиологу.

Она кивнула, в замешательстве не пояснив, что это всего лишь стажировка и приходить она будет только дважды в неделю, а денег вовсе не будет получать. Но все это были какие-то мелочи, никому не интересные.

– Еще пожалеете, – с важностью сказал Эдуард Карлов. – Самый тяжелый отдел – экскурсионный. Принуждают водить экскурсии.

– Я очень, очень хочу водить экскурсии! – непроизвольно вырвалось у нее.

– Это по молодости, – он наконец чуть улыбнулся. – Вы ведь еще учитесь?

Она опять кивнула. Потом-то она узнала, что молодость была их общим «недостатком».

– А зовут вас?..

Она мгновенно подумала, какое у нее простое, «бедное» имя. Но имя это ей подходило, было таким же горячим, как она.

Она назвала его со смущенной запинкой, а он даже привскочил со стула.

– Правда? Вика?

Реакция была неожиданно бурной. Только потом она поняла ее причину, о которой уже прежде писала. Теперь он смотрел на «здешнюю» Вику с каким-то новым интересом, точно прежде все вопросы задавал механически.

– А живете вы?..

– О, на самой окраине. В Перове! Вика оживилась, вспомнив это экзотическое местечко, о котором сестра написала шутливые стишата и они их вместе распевали. И сейчас она не удержалась и продекламировала, почти пропела первый куплет: – «Мы родились в Перове, в Перове мы живем. // Темно в Перове ночью и страшно даже днем!»

– Забавные стишки! – Эдуард Карлов слегка улыбнулся, но тут же важно добавил: – Надеюсь, вы понимаете, что в Музее поэзии…

– Это поэзией не считается, – продолжила она со смехом.

За какую дуру он ее принимал? Если не за дуру, то за дикарку уж точно. Это выяснилось, когда он стал ей объяснять, что Перово у него ассоциируется с одним художником, был такой передвижник…

– Ну да, Перов. Правда, это его прозвище. А фамилия отца вполне немецкая.

– Вы интересуетесь живописью? – Он удивленно вскинул брови.

– Очень!

– И что же вам нравится?

Она догадывалась, что он ожидал от нее услышать – имена все тех же передвижников или импрессионистов, которые были тогда в необычайной моде. В крайнем случае Пикассо, Кандинского, Малевича. Это уже выламывалось из обычных предпочтений.

Она выдохнула, не задумываясь:

– Фаюм!

Возникла пауза. Он был удивлен.

А Вика подумала, что оба они, с этими их сияющими семитскими глазами на продолговатых лицах, словно бы до сих пор продолжают этот древний человеческий тип. Портреты были погребальными, но донесли вполне живые и вдохновенные образы предков. В этом, а также в каком-то фантастическом их сходстве с ней и Эдуардом таилось что-то бесконечно волнующее. И вот Вика так разогрелась, что преодолела робость и попросила у Эдуарда Карлова разрешения пойти на его лекцию для школьников.

– Это очень скучно, правда. Вам будет неинтересно, пожалеете, что пришли, – сказал он усталым голосом, не без некоторого кокетства. Скорее всего, он сомневался в ней, а не в собственных лекциях.

– Обязательно приду!

Теперь она хотела попасть на эти лекции вовсе не «по заданию» институтской преподавательницы. Она ожидала от них чудес. Должно быть, все хулители были людьми без полета и воображения, им хотелось «обыкновенных» лекций. Но ведь сам Карлов был необыкновенный – артистичный, ироничный, вдумчивый. Он был значителен в разговоре о самых обыденных вещах, точно владел какой-то тайной, другим неизвестной. Он понравился ей своим интересом к ней, в общем-то случайно залетевшей в этот музей, мягким тембром голоса, клетчатым пиджаком, седеющей прядью надо лбом, – словом, всем своим обликом, который почему-то уводил ее воображение к фаюмским портретам.

Но ведь и она была девушкой не совсем обычной, и ее облик тоже вел к безвестным восточным женщинам погибшей цивилизации.

Все обыденное ее отпугивало. Брака она боялась смертельно, страшась повторить то, что уже было почти со всеми на земле, было с мамой и бабушкой. А ей хотелось чего-то иного. Будущее тонуло для нее в тумане неопределенности, но сердце замирало от восхитительных предчувствий. На вопрос анонимной институтской анкеты, кем она хотела бы стать, она ответила, – писателем. И сама ужаснулась своим несбыточным, фантастическим мечтам. Поинтересовался этим и Эдуард Карлов в их первом разговоре, когда он ее «экзаменовал». Она, расхрабрившись, снова сказала, что писателем. И опять он изумился: о чем сейчас можно писать? Ваня любит Маню, а Маня любит Ваню? Нет предмета для писания. О, она-то знала, вернее предчувствовала, что писать можно много еще о чем, и, конечно, о любви, и даже не о любви, а о том неопределенном и жгучем, чему нет имени. Может быть, это даже и не любовь, а что-то другое, еще никем не описанное. Вот что она испытывает к Эдуарду Карлову? Все что угодно, но только не любовь! И в этом так интересно копаться, а еще лучше – тонуть! У него на пальце она углядела золотое кольцо. Значит, он женат. О, как ей это понравилось! Ведь ее интерес к нему носил, как сказал бы Кант, «незаинтересованный» характер, ей доставляло почти эстетическое удовольствие общение с ним…