Каким образом Эдуард Карлов мог забыть об этих субботних чтениях в пустом музее, не укладывалось в голове.

Глава 8. Приманка

Глава 8. Приманка

Человек слаб. Скворцова всё же уговорили. Злат Букашкин, утопивший нос и подбородок в черной шелковой маске, самолично прибыл к нему на квартиру, чтобы убедить Сергея Сергеевича сделать выставку в залах Новой академии. Совершенно бесплатно, как выставляются академики. Внизу Букашкина ждала машина с шофером, посланная Сарданапалом. И все это было, как можно было догадаться, какой-то их общей с Сарданапалом навязчивой идеей захвата Скворцова. Тут важно было внезапно ошеломить. Сергей Сергеевич, как обычно, открыл дверь без вопросов и, увидев Букашкина, от охвативших его бурных чувств, в основном бешенства и негодования, забыл поздороваться и скрылся в комнате-мастерской.

– У вас бывали персональные выставки? – быстро спросил Букашкин, устремившись за хозяином, точно боялся, что его тут же выставят за дверь.

Не напрасно боялся! Скворцов так и хотел поступить, но вопрос Букашкина заставил его задуматься. Бывали ли? Совместные точно были, а вот персональные? Одна, кажется, была в начале 80-х, когда он только вступил в Союз художников. А потом его картины стали чем-то раздражать перестроечное начальство. Он считался слишком архаичным. При этом ему самому ужасно не нравились безнадежные академические рутинеры, авторы одинаковых «русских» пейзажей с березками и почвенно-религиозных, тщательно выписанных картинок с церквушками и часовенками. Скворцов хотел выставляться с молодыми художниками новаторской складки, но те смотрели на него с пренебрежением. Он выписывал лепестки и листочки, он передавал дрожание капель на траве. Новой волне постмодернистских авторов он казался копиистом, пишущим натуралистические обманки. При этом сам он с подозрением относился к абстракции, не говоря уже о всевозможных художественных играх на полях литературы и театра. Так и получилось, что он не пристал ни к одному из господствующих направлений.

А когда возникла Новая академия и воцарился всеядный Сарданапал, Скворцову и вовсе не повезло. Тот по неизвестной причине его невзлюбил. Впрочем, Скворцов прекрасно понимал, что причины в данном случае могут быть вполне иррациональными, по формуле «чего хочет моя левая нога».

В начале своего царствования Сарданапал внезапно отверг два скворцовских натюрморта, которые уже были повешены в залах Новой академии живописи. Выставку вот-вот должны были открыть. Сарданапал явился за несколько минут до открытия, чем-то разъяренный, окинул зал гневным взором и повелительным жестом руки указал на оба натюрморта – немедленно убрать! Их тут же сняли, а на опустевшее пространство стены быстренько повесили какую-то мазню.

Натюрморты были написаны в свободной и веселой манере, подхватившей традиции русского лубка. Скворцов писал их не без оглядки на дядюшку, успевшего поучиться у Петрова-Водкина, который был для Скворцова неким идеалом художника.

В обоих натюрмортах с необыкновенной тщательностью изображался начищенный медный самовар, в котором отражались два лица: мужское и женское. Это были гости, пьющие за столом чай. Их наряды говорили о том, что чаепитие происходит едва ли не в XVIII столетии, хотя автор постарался сделать персонажей вполне живыми и в чем-то даже современными. На первом лица были повернуты друг к другу с выражением брюзгливого недоумения у девушки и полного равнодушия у юноши, поглощенного какими-то своими проблемами. А на втором их словно магнитом притянуло друг к другу. В лице у юноши появился задор, а у девушки – смятение. Даже ее красивый голубоватый парик слегка съехал с головы. Причем вся гамма разнородных чувств передавалась сквозь дымку, позолоту, искажение, свечение, неверность и странность ракурсов и отражений в старинном самоваре.

Что-то в этих натюрмортах Сарданапала насторожило. Что? Может быть, живописная тонкость, вибрации, юмор, отсутствие четкой ориентации на модернизм или академизм? Кто этот Скворцов? И какое право он имеет писать так свободно?

Но некоторое время назад что-то изменилось в отношении Сарданапала к Скворцову. Внезапно он его горячо полюбил. Столь горячо, что пожелал сделать его академиком, наградить, устроить передачу на телевидении и выставку в залах Новой академии. Причем все это без какого-либо участия самого Скворцова, который как мог сопротивлялся всем «царевым милостям»…

Вслед за вопросом Букашкина, была ли у него персоналка, как говорилось на художническом жаргоне, Скворцов припомнил всю свою несложившуюся, «кривую» судьбу живописца и неожиданно для себя дал согласие на выставку в стенах Академии живописи. В нем что-то бурлило и жаждало выхода. Исключенный во время эпидемии по воле властей из списка людей действующих и самостоятельных, он внезапно ощутил в себе скрытые силы, нереализованные и еще достаточно молодые. Недаром ему так страстно захотелось встретить потерянную Незабудку.

А с этим желанием соседствовало стремление как-то устроить свою судьбу художника, показать всем желающим то, что он за эти годы сделал. Да и Незабудку необходимо было чем-то удивить. Маска уже сработала, теперь нужно было лицо. Похороненный в четырех стенах, он копил в себе негодование, злость, энергию, надежду, чтобы теперь бросить все это в лицо поверенному Сарданапала (пусть даже он был посланник самого дьявола!).

– Да, я хочу! Хочу, чтобы состоялась моя персональная выставка, вторая за целую жизнь!

Букашкин улыбнулся сладостной улыбкой и спросил с некоторой осторожностью:

– А Чарльз Скворцоу из Вашингтона не ваш ли родственник? Он очень вами интересуется и спрашивал о вас у шефа, – Букашкин с большим почтением выговорил имя шефа, но Скворцов не в силах был его запомнить. Видимо, тут срабатывала неистребимая неприязнь. – Сейчас Чарльз Скворцоу приехал в Москву не то по дипломатической, не то по финансово-экономической линии, но говорит, что и живописью баловался.

– Не знаю такого! – сердито отрезал Скворцов.

Букашкин вновь заулыбался, но не смог скрыть некоторую кривизну возникшей улыбки. Он оглядел пыльные ряды картин, стоящих вдоль стен, и бросил как бы мимоходом:

– Премьер-секретарь назначил меня куратором вашей выставки. Отбор лучших работ я беру на себя. Признаюсь, что не стану искать в сельских клубах – их давно разворовали и закрыли. Возьму картины из вашей мастерской. А еще пороюсь в подвалах Союза художников и запасниках нашей академии. Мне говорили, что там кое-что ваше складировано.

И тут же исчез, как бес, выполнивший свое задание. Сергей Сергеевич ощутил некоторое беспокойство – мало ли что там «складировано». Но почему-то вспомнил, как Букашкин сравнил его Незабудку с чудесной картиной Боттичелли. Может, он хоть чуть-чуть разбирается в живописи? И так приятно отдаться на волю судьбы, когда твою выставку делает другой.

Глава 9. Скворцов припомнил

Глава 9. Скворцов припомнил

Вот ведь как бывает! Оказывается, он Чарли знал. То есть виртуально, конечно, но знал. А он-то думал, что его хотят просто развести, подсунув какую-то мифологическую фигуру в качестве родственника.

Этот придурковатый светловолосый Чарли, возникая на экране компьютера, донимал его вопросами все прошлое лето. Задавал эти несуразные, глупейшие вопросы на не менее несуразном русском, который, казалось, придумывал спонтанно. Вопросы касались исключительно живописной техники, которой Чарли хотел овладеть. Какой-то русский (Скворцов так и не сумел его вычислить) ему сказал, что «техника» в России осталась только у Сергей Сергеича Скворцова, а он и развесил уши.

Чарли с трудом отыскал электронный адрес Скворцова, для чего, как он рассказывал, звонил из Вашингтона в Новую академию живописи. Скворцов недоумевал, как там поняли его чудовищный русский. Но поняли и, кажется, очень испугались. Обещали в течение недели отыскать телефон и электронный адрес. И даже раньше этого срока позвонили из секретариата академии, передав горячий привет от Сарданапала Тунгусовича и продиктовав электронный адрес, а также домашний и мобильный телефоны Скворцова. В рассказанной Чарли истории Скворцова больше всего возмущало, что у него, Сергея Сергеевича, даже не спросили, согласен ли он дать свои телефоны какому-то американскому парню. Своей фамилии тот не назвал – вероятно, или сомневался в их со Скворцовым родстве, или предпочитал об этом умалчивать. Бесцеремонность академических чиновников можно было рассмотреть в связке с развернувшейся общемировой торговлей личными данными. Наверняка Чарли что-то такое лакомое Сарданапалу пообещал – например, выставить его сервиз «в горошек» в какой-нибудь престижной американской галерее. Говорил же Букашкин, что Чарльз Скворцоу прибыл по финансово-экономической и дипломатической линии. Вероятно, настоящий буржуй, «владелец заводов, газет, пароходов», как это представлялось в гротескно-смешных стихах пионерского детства. Впрочем, когда Чарли на компьютерном экране Сергея Сергеевича только появился, он представился простым «дилетантусом», желающим продвинуться в живописи. Скворцов тогда сильно засомневался, сумеет ли Чарли даже с его помощью куда-либо продвинуться, – ввиду явной своей болванистости и отсутствия художественного таланта.