Вероятно, и сам «дилетантус» в этом засомневался, так как вскоре исчез с горизонта Скворцова.

И вот он опять возник под смешной фамилией Скворцоу, не русской и не американской – какой-то гибридной. Возможно даже, что Чарли его родственник. По возрасту он вполне мог быть внуком уехавшего в Америку двоюродного брата отца, учившегося у Петрова-Водкина. В Америке тот пропал, вести от него не доходили – не то потому, что сам он не желал общаться, не то из боязни оставшихся родственников с ним контактировать, что даже и после смерти вождя могло иметь тяжелые последствия.

Скворцов этого дядюшку никогда не видел, но много слышал о нем в детстве от отца, который тоже постепенно о нем замолчал. В квартире-мастерской Сергея Сергеевича в одной из кладовок были сложены старые вещи. В том числе и картины, оставшиеся после смерти отца. Скворцов их туда поместил и о них не вспоминал. А тут вдруг решил взглянуть на картины. Была вероятность, что это работы раннего дядюшки. Его имя он напрочь забыл. И бывает же такое – первая же картина, на которую он напоролся, стряхнув многолетнюю пыль с рамы и холста, была та самая, анекдот о которой он слышал от отца, а потом пересказал его Букашкину. Ну, конечно, не совсем та самая. В анекдоте фигурировал рисунок, скорее всего пропавший. А это была картина, выполненная по рисунку-эскизу – сам Скворцов тоже предпочитал такой академический способ работы. Конечно же, Сергей Сергеевич на нее взглянул, когда складывал картины в кладовку при переезде после развода и размена родительской квартиры. И вот его глубоко поразило, что на два его невезучих натюрморта, которые велено было убрать с академической выставки, эта дядюшкина работа оказала несомненное влияние – ее краски, юмор, напор. А он-то думал, что просто вспомнил рассказ отца о триумфальном поступлении дядюшки и повторил в своих натюрмортах мотив отражения в самоваре. Ан нет! Он и дядюшкин холст держал в голове!

На нем, уже побледневшем и пожухшем от времени, невзгод, войн и вездесущей пыли, можно было разглядеть в тускло поблескивающем самоваре весело улыбающееся лицо молодого «придурка» с желтоватой, свисающей на уши шевелюрой и морковно-красными щеками.

Автопортретные черты были явно стилизованы под простонародный русский лубок. Скворцов припомнил, что лубком тогда увлекались «бубновые валеты», в особенности Машков и Кончаловский. Петров-Водкин вполне мог оценить этот забавный ход и взял дядюшку в свои ученики. Сергей Сергеевич не однажды слышал этот рассказ от отца, простого слесаря, но настоящего интеллигента, очень гордившегося талантами двоюродного брата.

Автопортретный «придурок», несмотря на свою нарочитую лубочность, кого-то здорово напоминал. Внезапно Сергей Сергеевич вспомнил возникающее на экране прошлым летом лицо нелепого Чарли со свисающими на щеки желтыми волосами. Ага, полная копия своего дедушки!

Значит, Чарли все же был его родственником? Знал ли он сам об этом или его обучение у Сергея Сергеевича было простым совпадением? Выбором по сходству фамилий?

…Остальные работы были ученическими этюдами человеческих голов и кое-где сохранили следы поправок учителя. Только эти поправки делали их значительными. А вот картина по исчезнувшему эскизу была вполне самостоятельной. Мало того, она производила сильное впечатление. Производила даже сейчас, пропыленная и потускневшая.

Скворцов не мог от себя скрыть, что он огорчен. Он словно бы нашел первоисточник двух лучших своих натюрмортов. Совершенно забыв о дядюшкином холсте, оставшемся тем не менее в его подсознании, он через много лет использовал найденный родственником прием в собственных работах. Нет, конечно, это не было плагиатом. Сейчас даже термин такой придумали – «ремейк», перелицовка старых образов и мотивов. Дело не в плагиате, дело всегда только в искусстве, только в искусстве! Кто перетянет канат – старый мастер или нынешний? И вот Скворцов подозревал, что холст пропавшего в Америке дядюшки будет покруче.

Или это он на себя наговаривает? Всю жизнь он в себе сомневался!

Дама и кавалер в его самоварных отражениях были стилизованы вовсе не под лубок, а под галантную живопись XVIII столетия. Нет, даже не так! Он шел в своих впечатлениях не от этой живописи, а от художественно-виртуозных и едко-ироничных стилизаций этой эпохи в работах мирискусников Сомова и Бенуа. При этом Скворцов утеплял и поэтизировал натюрморты юношеским ощущением, что для любви нет преград – ни сословных, ни временных, ни пространственных. И вот «вирус любви» постепенно захватывал его персонажей, сливаясь с пыланием самовара.

В то время он и сам был влюблен и передал своим молодым героям собственное любовное неистовство. Влюблен в очередную свою «незабудку», которая представлялась неземной, хрупкой, нуждающейся в защите, а на деле оказалась бабищей с громким противным голосом и цепкими повадками. Это было… Все даты как-то перепутались в голове, и все годы – от конца 70-х и вплоть до 90-х и дальше – были сплошь «переломными», «застойными», «дикими», «лихими», «крутыми», «невыносимыми», «переходными». И он уже не помнил ни одного достойного внимания события – всё слилось в бесформенный ком. Помнил только, с каким наслаждением и радостью писал эти два натюрморта и каким отчаянием было окутано житейское отрезвление – громкий, с металлическими нотками, голос и холодный цепкий взгляд. Урвать! Побольше урвать! Он ведь, кажется, успел на ней жениться? И оставил родительскую квартиру, а сам с огромным трудом, продав несколько картин иностранным коллекционерам, купил однушку, ставшую и мастерской.

И вот теперь, на исходе жизни, он замутил свое сознание мечтами и фантазиями о новой встрече с этой настоящей Незабудкой, закрытой таинственной полумаской. Он приманивал ее холстом с ее портретом, грядущей громкой персональной выставкой, непрерывным напряжением мыслей, где витала и царила она – эфемерное создание с нежным голосом и лучистым взглядом сквозь узкие прорези для глаз. Он приманивал ее своей несомненной грядущей славой, тем, что он, в отличие от чеховского дяди Вани, непременно встанет рядом с Шопенгауэром (Боже мой, кому сейчас нужен Шопенгауэр?!), что он сумеет ее узнать даже с закрытыми глазами, хотя толком не видел ее лица. Недаром через талантливого дядю (Ах да, его звали Борис! Борис Скворцов!) он оказывался в таинственной связке с мистиком и пророком Петровым-Водкиным, озарившим своим творчеством грозную русскую революцию. А уж тот сам писал, что узнал бы свою умершую от скарлатины невесту среди тысяч женщин даже с завязанными глазами!

Сергей Сергеевич ощущал в себе небывалые силы, какие-то богатырские возможности, и почти радовался внезапному появлению на его горизонте некоего Чарльза Скворцоу, который был как вестник из античной трагедии или из другой жизни. Какой? Реальной или вымечтанной? Это оставалось неясным.

И вот когда зазвонил телефон и очень слабый, какой-то дребезжащий, почти старческий голос назвался Чарльзом Скворцоу, Сергей Сергеевич почувствовал странное облегчение. Наконец-то!!!

Тот, по обыкновению, говорил нечто несуразное:

– В Москве… Без испуга. Я в перчатках и на маске. И пожелательно…

– Приезжай! – мощным басом, почти грозно, выкрикнул Сергей Сергеевич, почему-то на «ты». – Мне есть что тебе показать, дорогой родственничек!

Глава 10. Прощание

Глава 10. Прощание

В последний раз они встретились где-то в районе Пушкинской площади – места, с недавних пор ставшего для Вики родным и любимым. В одном из близлежащих переулков находился институт, в аспирантуру которого она поступила. Одна из самых блестящих гуманитарных аспирантур Москвы – по эстетике, в одном из самых блистательных институтов Москвы, изучающих историю искусства. Поразительно, но ее приняли, невзирая на тот пункт в паспорте, который был непреодолимым препятствием в аспирантуры всех прочих гуманитарных вузов. Один циничный руководитель ей тогда так и заявил: «Вас никуда не примут! Есть негласное распоряжение». А ее приняли в самое недосягаемое место! Это было для нее свидетельством того, что здесь сохранились честные и свободные люди, настоящие интеллигенты. Правда, заведующего сектором эстетики, который выбил для нее аспирантское место, через год сместили. Чиновничья машина безошибочно работала на понижение и подравнивание всех под одну гребенку.

Поступление в аспирантуру случилось через несколько лет после того, как она пришла в Музей поэзии на самозванную стажировку. Она продолжала проводить там экскурсии, за что ей даже начали платить какие-то деньги, в сущности гроши. Но работала она не из-за денег – ей по-прежнему нравилось проводить экскурсии, что у сотрудников экскурсионного отдела вызывало сомнение в том, дружит ли она с головой.

Эдуард Карлов всю эту зиму болел, несколько месяцев провел в больнице. В музее поговаривали, что это какая-то выдуманная болезнь – ему просто надоело ходить на службу и нужна справка для отъезда.

– Какого отъезда?

На нее смотрели со снисходительным удивлением: она ведь не была в штате и не обязана была слышать все новости и все слухи. Хотя странно, конечно.

– Как, вы не знаете? Он же собирается оставить нас, бедных. – Сотрудники отдела его не очень-то любили за его всегдашнее высокомерие, а он их просто не замечал.