…Вика, через много лет пишущая эти строки, сама призадумалась, – действительно, что это было? Но и теперь она не могла подобрать подходящего определения в сложной палитре человеческих чувств. Однако вспоминала встречи с Эдуардом Карловым как что-то необычайно важное, захватывающее, согревающее, таинственное. Ясно было одно: житейская подоплека тут и в самом деле не просматривалась…

Глава 6. Скворцов размечтался

Глава 6. Скворцов размечтался

Скворцов проснулся. Снилось что-то упоительное. Ах да, он встретил свою Незнакомку где-то в районе Покровки. Без маски она была совершенно обворожительна, и ему мучительно, страстно, до хруста в больном колене захотелось ее увидеть живой, а не той «виртуальной», изображенной на холсте. Изображенная там Незабудка владела всеми секретами его души, а эта – не знала ни одного и хранила в тайне свой собственный секрет. Много лет он вел одинокую, почти отшельническую жизнь, а сейчас вдруг подавай ему живую Незабудку, притом что при первой встрече с ней он трусливо ускользнул.

Да и судьба не спешила исполнять его изменчивые желанья. Напротив, что-то темное и враждебное закружилось вокруг Незнакомки-Незабудки. Вечером на канале «Культура» Скворцов вдруг увидел угол своей захламленной комнаты-мастерской, и камера вплотную подъехала к портрету Незабудки, выхватив ее растерянное, но и решительное лицо без маски, потом карнавальную, всю в блестках, черную полумаску, зажатую в тонкой руке, и следом – чудовищных монстров, выглядывающих из-за решеток Чистопрудного бульвара. Все они были в разноцветных звериных масках и лишь один – в медицинской, плотной, белой и закрывающей нижнюю часть лица. Он напоминал тяжелораненого, из тех, что попадали в самое страшное костно-челюстное отделение военного госпиталя…

Скрипуче-старческий, с неожиданными повизгиваниями, голос Злата Букашкина сопровождал показ. Иногда на экране появлялось и его лицо, опушенное аккуратной седой бородкой, со сладостно-умильным выражением. Он вещал, что героиня (тут он пояснил, что художник называет ее Незабудкой, и слегка улыбнулся, точно знал какой-то скрытый смысл этого имени), так вот, героиня собирается, как это и положено, надеть антивирусную маску, перед тем как войти на Чистопрудный бульвар, где можно столкнуться с носителями вируса. Но люди, которые тут прогуливаются, – актеры, ведь рядом театр «Современник». И они вышли в перерыве подышать свежим воздухом в своих «актерских» масках. Вероятно, шел детский спектакль. Кто-то в волчьей маске, а кто-то в заячьей. Есть тут и кабанчик. Все это выглядит на картине живописно и празднично. Автор как бы говорит нам, что все невзгоды пройдут. (Букашкин не заметил только персонажа в белой медицинской маске, не влезавшего в его карнавально-утешительную концепцию.)

Помедлив и дав оператору еще раз обозреть картину, Букашкин вновь появился на экране своей лилейно-благообразной физиономией, сообщив, что автор картины – один из старейших членов Новой академии живописи, заслуженный художник России, чья выставка в скором времени должна состояться в залах академии. В виртуальном режиме по преимуществу. А это ее анонс.

Скворцов взвился от негодования. Все ложь от начала и до конца! Он не член Новой академии живописи и не заслуженный художник. Наглая, бесцеремонная, совершенно не нужная ложь! По «вдохновению», как у Хлестакова, да и у Сарданапала. Скворцова и в Союз художников в свое время приняли не без труда, и в старой Академии художеств он не состоял, а в нынешнюю Новую академию живописи он сам не желал вливаться, как влились радостной гурьбой многие его сверстники и собратья по профессии. Про свою выставку в залах Новой академии он слышал впервые, а уж что Букашкин нес про картину и про Незабудку! Его работа рассматривалась как какая-то глупая агитка в защиту современного масочного режима. Но ведь она не была и агитацией против него! Ее смысл был глубже и таинственнее! Незабудка у Букашкина получилась ручной, такой, какой ее хотели бы видеть чиновники. А она была взрывной и нарушающей чиновничьи правила, она будоражила и провоцировала, а не покорно соглашалась и следовала за всеми. И, как героиня чудесной картины Карла Брюллова, она не надевала, а срывала с лица маску. Сдернула, а вовсе не приготовилась ее надеть!

Глава 7. Продолжение знакомства

Глава 7. Продолжение знакомства

От нетерпения Вика пришла на лекцию загодя. Строго взглянула в старинное зеркало, висящее в экскурсионном отделе (Какое у нее возбужденное лицо!), неторопливо прошлась по музею и потом тихонечко присела на крайний стул в лекционном зале, где уже сидел за столом лектор, листающий свои бумажки, и где начали собираться школьники, необычно притихшие. Музейная атмосфера действовала на них угнетающе. Вика старалась скрыться за их головами. Впрочем, Карлов ее не искал глазами, скорее всего, даже забыл, что она собиралась прийти.

Наконец лектор поднял лицо, отвлекшись от своих записей, обвел зал невнимательным, рассеянным оком, едва ли ее разглядевшим за головами школьников, и начал тихим, безразличным голосом читать свои листки. Он даже не назвал тему лекции, что Вику сильно напрягло. Она искренне удивилась. Разве так начинают? Эту «тему» она потом долго ловила в потоке фраз и наконец почти поймала, но не была до конца уверена. А как же школьники? Они, вероятно, и вовсе не поняли, о чем идет речь, и тупо слушали, как лектор произносит громкие и грозные имена великих мыслителей прошлого, которые им ни о чем не говорили. Началось шушуканье, хихиканье, шебуршение конфетными фантиками, даже легкое посвистывание и всхрапывание задремавшего пожилого преподавателя, в то время как две зрелые дамы-учительницы яростным шёпотом делали замечания своим обнаглевшим оболтусам. Лектору, казалось, ничто не мешало и ничто не отвлекало от чтения листочков.

У Вики накапливался протест. Все, ну все было построено неверно, все противоречило даже не школьной методике (бог с ней!), – но простым законам восприятия. Не лекция, а кошмар! Страшный сон хорошего преподавателя!

Но… но в глубине души она понимала, что эта лекция превышает «учебное задание». Она о другом и для другого. Может быть, один из слушающих припомнит ее в трудную минуту – вот как надо уходить в свое, отвлекаться от окружающего! Некий урок «самоизоляции», если пользоваться современным языком.

Своим безразличием к слушателям лектор словно бы акцентировал важнейшую мысль лекции – автор пишет для себя, а вовсе не для публики; в идеале произведение искусства или философии публиковать не следует.

…Она подсела к нему на мраморную скамью у входа в отдел. Он курил сигарету, хотя курить разрешалось только в туалетном предбаннике. Она дождалась, когда дым рассеется, и сказала, что так думала пародийно изображенная Чеховым доморощенная писательница романов из «Ионыча»: они с мужем в деньгах не нуждаются, так зачем и публиковать свои опусы?!

Каждый раз Вике удавалось чем-то Эдуарда Карлова озадачить. Вот и на этот раз он промолчал, давая понять, что обдумывает ее слова.

– Хотите, я прочту вам свои стихотворные переводы? – внезапно спросил он.

Еще как, еще как она хотела!

Но прочел он их не сразу. Вика уже подготовила экскурсию и стала водить группы по Музею поэзии, когда он поинтересовался, не хочет ли она проводить свои экскурсии в субботу? В музее никого, а у него по субботам дежурство, и он бы мог… (Она уже прежде догадывалась о взаимном антагонизме Карлова и прочих сотрудников отдела.)

Еще как, еще как она хотела!

И вот экскурсии, которые она проводила как спектакль одного актера (Не из-за этого ли ей постоянно писали благодарности?), стали чередоваться с чтением в комнатке для сотрудников переведенного Карловым стихотворного цикла. Закуток музея со старинными стульями и простецкими казенными столами, с узорной решеткой на маленьком круглом окошке и желтым светом одряхлевшей настольной лампы. Медленный, мягкого тембра, но исполненный энергии голос, читающий по книге стихотворный текст. Хорошие стихи? Она тогда не могла бы точно сказать, но завораживали, как вся музейная обстановка. Потом, когда она этого поэта прочла целиком и в других переводах, он ей сильно не понравился, о чем она даже где-то написала. Но тогда в переводах Эдуарда Карлова стихи производили чарующее впечатление. И вновь она ловила себя на том, что не мечтает ни о каком «романтическом» продолжении, что удивительная радость и раскрепощение, которые она испытывает в этой комнате, так же самодостаточны, как, по Карлову, самодостаточны и не нуждаются в публикации мысли поэтов и ученых. По всей видимости, и он, хотя и загорался при чтении стихов, не распространял этот огонь на нее, был с ней ровен и подчеркнуто вежлив. У него была хорошая русская жена. Одна из смотрительниц музея, испытывающая к Вике симпатию, неизвестно почему и зачем, рассказала ей об «образцовой» жене Карлова – она прекрасно держится и обходится без косметики. Это «без косметики» Вику страшно смутило. Сама она экономила на еде, чтобы купить маленький флакончик духов, помаду, тени для глаз. Все это входило в магические обряды, известные со времен Клеопатры и фаюмских женщин. Даже крепостные русские крестьянки красили щеки свекольным соком! Но бог с ней! Вика не испытывала к ней ни малейшей ревности. Просто по субботам она бывала счастлива. Одна мамина знакомая, случайно встретившая Вику возле Музея поэзии и оставшаяся незамеченной, сказала маме потом, что Вика шла и улыбалась. Знакомой это запомнилось. А она подумала, что, скорее всего, эта встреча произошла в субботу, хотя и весь короткий музейный период запечатлелся в памяти под знаком счастья.