Несколько недель она только и думала, как найти мужчину, который не давал ей покоя. Она возвращалась в ресторан, выбирая время, когда клиентов больше всего, время от времени таскала с собой случайных подруг, чтобы не вызывать подозрений своими одинокими блужданиями, и привыкла с надеждой и страхом ошибочно узнавать в каждом попавшемся мужчине своего. Но встречать его снова даже не потребовалось: в один прекрасный день память сама, без помощи, взорвалась озарением. Это был тот самый мужчина, который оставил ей в книге позорную двадцатидолларовую купюру за ночь любви. И только сейчас она поняла, что на острове у него еще не было мушкетерских усов – потому она и не узнала его при второй встрече. Она стала бывать в ресторане еще чаще и теперь держала наготове двадцатку, чтобы швырнуть ему в лицо, но постепенно перестала понимать, как себя поведет: чем глубже она погружалась в ярость, тем меньше ее ранило горькое воспоминание о нем и прочих несчастьях, случившихся с ней на острове.

К августу она набралась сил, чтобы и дальше оставаться собой. Плавание на пароме, как всегда, длилось целую вечность, остров, о котором она столько мечтала, показался шумнее и беднее, чем в прошлый раз, а такси, везшее ее в прошлогодний отель, чуть не слетело под откос. Номер, где она была счастлива, оказался не занят, и парень за стойкой тут же вспомнил мужчину, с которым она приезжала год назад, но не смог найти его данных в архиве. Она проехалась по всем местам, где они были вместе, и везде встречала одиноких, ничем не занятых мужчин, каждый из которых мог бы скрасить ей ночь, но ни один не показался ей достойной заменой тому, по ком она тосковала. Так что она вселилась в прошлогодний номер и побыстрее, пока не пошел дождь, отправилась на кладбище.

Ее снедала тревога; она шаг за шагом повторила все действия, нужные, чтобы быстро и безболезненно встретиться с матерью. Всегдашняя торговка цветами очень постарела. Она перепутала ее с кем-то другим и отдала великолепный, как всегда, букет гладиолусов с явной неохотой и почти вдвое дороже.

На могиле ее ждал сюрприз: целый холмик из сгнивших под частыми дождями цветов. Она разволновалась, поскольку понятия не имела, кто мог бы их оставить, и без всякой задней мысли спросила у сторожа, а он так же простодушно ответил:

– Тот же сеньор, что и всегда.

Сторож рассказал нечто удивительное: время от времени приезжал совершенно неизвестный ему мужчина и буквально заваливал могилу матери Анны Магдалены Бах великолепными цветами, каких на этом бедняцком кладбище никогда не видали. Цветов было столько и были они такими пышными, что сторож не мог заставить себя выкинуть их, пока в них сохранялась хоть толика природной красоты. Незнакомца он описал как хорошо сохранившегося мужчину лет шестидесяти, с белоснежными волосами, сенаторскими усами и тростью, которую тот превращал в зонт, если его, задумчиво стоявшего над могилой, застигал дождь. Сторож никогда не задавал ему вопросов, никому не рассказывал про потрясающие цветы и потрясающие чаевые, а Анне Магдалене ни разу не заикнулся о нем, поскольку был уверен, что господин с волшебным зонтом – ее родственник.