— Ты обещал маме оставаться тут до конца пандемии.

— Так я и не ухожу. Другое дело, если выгонят.

Азаров понял, что спорить с сыном бесполезно. Он чуть ли не с каждой минутой становится все радикальней. А любые обращения к нему немного нажать на тормоза, только заставляет его еще сильней давить на газ.

— Ладно, делай, что пожелаешь. Но если будет хуже, вини только себя.

— Не беспокойся, папа, тебя обвинять ни в чем не стану, — насмешливо произнес Ростик.

118.

Святослав лежал на кровати и смотрел в потолок. С того момента, как ушла Соланж, в его груди поселилась тяжесть. И никак не исчезала. О предстоящих дебатах он не думал, вот уж что его абсолютно не интересует, так подобные пустопорожние разговоры. Что способны они изменить, к чему привести? Понятны мотивы отца, захотелось снова ощутить себя в центре событий. Для него это насущная потребность, которой он был лишен не по своей воле много лет. Но он-то, Святослав, тут причем. Впрочем, почему бы не потрафить ему, в конце концов, он в определенном долгу перед ним. Возможно, он его выплатил, а возможно, нет, этого никто не знает. В этой жизни нет ни одного вопроса, в котором можно было бы до конца разобраться. Да что до конца, до половины не получается. Только идиоты имеют на все ответы, а нормальные люди ничего не понимают в происходящем. У них во всем сплошные сомнения. Когда-то он, Святослав, был уверен, что сумеет на многое пролить свет; ведь он такой талантливый. Черт с два, только напустил еще больше тумана.

Ему важно сейчас одно — чтобы вернулась Соланж, а на все остальное глубоко наплевать. В том числе и на судьбу России. Пусть она катится в тартары. Он бы обменял ее всю на возвращение француженки. Ей богу этот обмен того стоит. Все равно, это не страна, а зловонная клоака. От нее только вред всему миру. И чего там обсуждать, нормальным людям давно все ясно. Тут все сгнило — и ничего исправить невозможно. Вот только странно, что неожиданно Соланж увлеклась Россией, без конца задает о ней ему вопросы. Задавала, поправил он себя. И снова ощутил тяжесть в груди. Как только в голове возникает ее имя, оно тут же отзывается внутри него каким-то противным нытьем. И все это не имеет конца.

Даже сон не помогает, он засыпает с ее именем и просыпается с ним. Он даже решил у Софье Георгиевне попросить какое-нибудь лекарство для успокоения. Но вовремя одумался; препаратов простив душевных мук, насколько ему известно, еще не изобрели. И очень жаль. Как бы они ему сейчас пригодились. У человечества огромное число всевозможных изобретений, но самые необходимые — не придуманы. Вечно оно занято не тем. А еще хочет побороть эту страшную эпидемию. Куда там. Пока вирус вдоволь не покуражится над людьми, не успокоится. И самое ужасное — это полная беззащитность перед ним.