В литературоведении существует устойчивое мнение, что Дуня Эфрос послужила прототипом Сусанны Моисеевны в чеховской повести «Тина». Эту концепцию подробно развивает Елена Толстая:

Именно в те мрачные дни Чехов работал над самой типично нововременской и всех своих вещей — ровно через месяц в «Новом времени» появляется рассказ «Тина». Во многих смыслах — это квинтэссенция нововременского духа, и несомненно его вина — перед Дуней Эфрос. 29 октября ‹…› Чехов написал Киселёвой: «Была сейчас Эфрос. Я озлил её, сказав, что еврейская молодежь гроша не стоит; обиделась и ушла». Чехов не искреннен: утром 29 октября Дуня Эфрос могла раскрыть свежий номер «Нового времени» и увидеть в нём антисемитский рассказ Чехова, в центре которого — молодая буржуазная, эмансипированная, распутная еврейка, описанная с холодной ненавистью, в портрет которой автор включил его черты.

Скорее всего, Эфрос примчалась в Чехову, в гневе потрясая газетой, чтобы выразить свой протест: из чеховского описания этой беседы ясно, что в ответ на упреки Эфрос в антисемитизме он заявил, что написал чистую правду, что еврейская молодежь действительно разлагается и т. п., в результате чего последовало ссора. ‹…›

Рассказ «Тина» произвел публичную сенсацию и был воспринят всеми и как антисемитский, и, вдобавок, как омерзительно грязный. ‹…› Киселёвой Чехов посылает «Тину», сопровождая её словами: «Беру на себя смелость поднести Вам печатную повесть о том, как известные литераторы умеют утилизовать знакомство с чесноком. <Посылаемый фельетон дал мне 115 рублей. Ну как после этого не тяготеть к еврейскому племени?>»[209].

‹…› Физические и психологические Сусанна несомненно представляет собой точный, натуралистический портрет — Чехов сам написал об этом: он подарил «Тину» актрисе Каратыгиной с пропиской: «С живой списано». ‹…› Но социальная дистанция между столичной курсисткой, дочерью респектабельного московского адвоката и провинциальный гетерой огромна и в описании провинции угадывается таганрогский колорит, как бы относящий эпизод к прошлому опыту Чехова. Получается, что Эфрос при всей вызывающей и оскорбительной похожести героини на неё самое, не могла ни принять рассказ на свой счёт, ни даже на него обидеться — это означало бы скомпрометировать себя. Ей оставалось лишь упрекать Чехова в антисемитизме обижаться на те уровни рассказа, которые были рассчитаны на широкого читателя [ТОЛСТАЯ Е. (II). С. 27–28].

Говоря про «знакомство с чесноком»[210], Чехов имеет в виду еврейство «вообще» и своих еврейских знакомых в частности, «Здешние барыни говорят, что у меня пахнет чесноком. Этой кухонной остротой исчерпывается все их остроумие», — замечает героиня <«Тины»>. Однако особый аромат — «густой до отвращения запах жасмина» — все равно оказывается одним из лейтмотивов образа Сусанны, сопровождая ее на всем пространстве рассказа. Собственно, можно заключить, что подобный отказ от стереотипов, оборачивающийся на деле их остранением и повторением на новом витке, составляет самую сущность метода работы Чехова с еврейской темой [ЭДЕЛЬШТЕЙН].