В один прекрасный августовский вечер Дени по обыкновению неторопливо прогуливался по лесосеке, способствуя тем самым улучшению процесса пищеварения. Полная луна сплетала кружева из теней листвы, и на ярком свету глаза Дени пленительностью своей напоминали рубиновые оттенки арбуазского вина. Дени уже подходил к дубу, за которым обычно поворачивал назад, когда на своем пути волею судьбы наткнулся на Этьена Пампля, известного более по кличке Сиамский Маг, и крошку Лизетт Кашу, чернявую официанточку из ресторана "Гроней". В тот день Лизетт впервые надела сверхмодный пояс "Наваждение", возня с которым стоила Магу шести часов непрерывных усилий,— именно поэтому и состоялась у Дени столь поздняя встреча.

К несчастью для волка, обстоятельства сложились исключительно неблагоприятно. Стояла полночь, и Сиамский Маг был вне себя от бешенства: ему то и дело мерещилась всякая чертовщина — ослиные уши, волчьи лапы, белые кролики, словом, все те галлюцинации, которыми непременно сопровождаются у больных приступы ликантропии или, скорее, антрополикии[35], в чем мы сейчас же и убедимся. При появлении Дени Сиамский Маг, жестоко раздосадованный происходящим, совсем озверел. Испытывая необходимость дать хоть какой-то выход своей невостребованной энергии, он бросился на безвинное животное и со всей накопившейся злостью укусил его за лопатку. До смерти перепуганный Дени с визгом умчался прочь. Вернувшись домой, он свалился от необычной усталости и уснул тяжелым, с тревожными видениями сном.

Мало-помалу он начал забывать о происшедшем, и дни потекли, как и прежде,— разные перемежались одинаковыми. Приближался сентябрь с его удивительным свойством окрашивать в красное листья деревьев. Дени объедался груздями и белыми грибами, не брезговал иногда и опятами, почти неразличимыми на коре пней, и как чумы опасался неудобоваримых свинушек. Теперь люди не гуляли в лесу подолгу, и Дени раньше ложился спать. Тем не менее отдых его от этого лучшим не становился. Разбитый, измученный беспрерывными кошмарами, Дени просыпался на рассвете, с уже привычно опухшей мордой, его просто выламывало. Он даже меньше стал интересоваться техникой, иногда до самого полудня просиживал в задумчивости, с тряпкою в бессильной лапе, над позеленевшей латунной трубкой, которую с утра собирался начистить до блеска. Сон его с каждым днем становился все более беспокойным, и Дени не мог найти этому никакого объяснения.

В ночь полнолуния он внезапно проснулся, дрожа от озноба, словно в приступе лихорадки. Он чувствовал себя настолько не в своей тарелке, что решил посмотреть на себя: в чем же дело? Протирая глаза, он включил великолепную фару, доставшуюся ему в наследство несколько лет назад от ошалелого "мерседеса". Пещеру залил ослепительный свет. Пошатываясь, Дени с трудом добрался до автомобильного зеркальца, прикрепленного над туалетным столиком. Он сильно удивился, поняв, что стоит на задних лапах, но еще большим было его изумление, когда он увидел свое отражение: из круглого зеркальца на него смотрело что-то совершенно необычное, беловатое, голое — только красивые рубиновые глаза напоминали о прежней физиономии. Издав нечленораздельный крик, он оглядел себя со всех сторон, и тут до него дошло, почему его пронизывает такой жуткий холод. Густая черная шерсть исчезла напрочь, взору его предстало тело такое же неуклюжее, как и у всех тех мужчин, неловкость которых в любовных делах так смешила его. Нужно было уносить отсюда ноги как можно скорее. Дени бросился к чемодану, набитому всевозможными тряпками, подобранными после аварий. Инстинкт подсказал ему выбрать элегантный серый в белую полоску костюм, однотонную сорочку цвета розового дерева и бордовый галстук. Одевшись, Дени, все еще удивленный тем, как ему это удается стоять на задних лапах, почувствовал себя естественнее, к тому же его перестал бить озноб. Он бросил растерянный взгляд на кучку черной шерсти у своего ложа и оплакал утраченный облик.