Прежде всего Орвер разом отмел все проблемы и решил действовать так, словно ничего не случилось. Поэтому он и оделся без особых проблем, тем более, что вещи все находились там, где им и следовало быть: одни на стульях, другие под кроватью, носки — в туфлях, один туфель — в вазе, другой — под ночным горшком.

— Боже мой,— сказал он себе,— что за фокусник этот туман!

Столь неоригинальное умозаключение уберегло его от воспевания дифирамбов, от обычного энтузиазма, от грусти и черной меланхолии: он отвел происходящему феномену место в ряду прочих. Но постепенно стал привыкать к необычному и наконец осмелел до такой степени, что решился на оригинальный эксперимент.

— Спущусь к хозяйке, а ширинку оставлю незастегнутой,— сказал он себе.— Посмотрим: туман это или мои глаза.

Картезианский дух француза заставлял его сомневаться в существовании тумана даже в случае, когда ни черта не было видно... Радио? Так на радио одни болваны.

— Расстегиваю ширинку,— сказал Орвер,— и так вот и спускаюсь.

Расстегнул и так вот и пошел. Впервые в жизни он услышал, как поскрипывают, повизгивают, покрикивают ступеньки, и как по-разному делает это каждая из них...

Он столкнулся с кем-то. Человек поднимался, держась за стену.

— Кто это? — спросил Орвер.

— Лерон,— ответил мсье Лерон. Он жил напротив.

— День добрый,— сказал Орвер.— Это Лятюиль.

Он протянул руку и наткнулся на что-то твердое. Затем не без удивления это что-то твердое пощупал.

Послышался стеснительный смешок.

— Извините,— оправдывался Лерон,— но ведь не видно ничего, а этот туман чертовски теплый.

— Чертовски,— подтвердил Орвер.

Думая о своей раскрытой ширинке, он с прискорбием констатировал, что у Лерона несколько раньше возникла та же идея, что и у него.

— Ну что ж, до свидания,— сказал Лерон.

— До свидания,— ответил Орвер и, не подавая виду (да и перед кем?), расслабил на три прорези ремень.

Брюки упали, он снял их и бросил на лестничную площадку. Туман и в самом деле был теплый, точно всполошенная перепелка, и если Лерон позволил себе разгуливать в подъезде со своей штуковиной наружу, то почему бы ему, Орверу, и вовсе не снять все лишнее?

Куртка и рубашка проделали тот же путь, что и брюки. Оставил он только туфли.