Он выразительно посмотрел на Сатурна Лямьеля — тот, моргнул, но не сказал ни слова.

— Хуже не стало,— сказал Брис,— но и ненамного лучше.

Гарамюш подтянула юбку повыше. Стали видны никелевые подвязки на ее чулках. Она старалась расположиться так, чтобы подвязки были видны с обеих сторон.

— Вам не нравятся мои ноги? — спросила она у Бриса.

— Послушайте,— сказала Коринна,— вы неприлично себя ведете. О таких вещах не спрашивают.

— Чудачка,— сказал ей Жак.— Если бы у вас была такая рожа, как у нее, вы бы тоже ноги выставляли.

Он посмотрел на Сатурна Лямьеля. Тот, не реагируя, смотрел в окно.

— Поиграем в карты? — снова предложил Раймон.

— К черту! — возразила Коринна.— Меня это не греет. Лучше поболтаем.

Наступило секундное замешательство, и каждый знал, почему. Брис сказал невпопад:

— Если бы в этом купе не было людей, которые не хотят отвечать, когда с ними заговаривают, все было бы в порядке.

— Здорово! — возмутилась Гарамюш.— Вы на меня посмотрели, прежде чем это сказать! А я разве не отвечаю?

— Не о вас разговор,— сказал Жак.

У него были каштановые волосы, голубые глаза и красивый басистый голос. Относительно чисто выбритая кожа на его щеках была синеватой, словно спинка недожаренной макрели.

— Если Брис имеет в виду меня,— парировал Раймон,— то пусть выразится яснее.

Он во второй раз посмотрел на Сатурна Лямьеля. Тот, казалось, был поглощен своими мыслями.

— Раньше,— заметила Коринна,— знали способы заставить людей говорить. Во времена инквизиции. Я об этом читала.

Поезд работал вовсю, набирая хорошую скорость, но тем не менее следил за колесами, и они каждые полсекунды отстукивали одну и ту же мысль. Время от времени одинокое деревце давало своими вытянувшимися листочками пощечину этому бескрайнему холодному пространству.

— Когда приезжаем? — спросила Гарамюш.

— Не раньше, чем завтра утром,— ответил Раймон.