— Можно и заскучать,— сказал Брис.

— Хоть бы люди, когда к ним обращаются, отвечали,— сказал Жак.

— Это вы про меня? — поинтересовалась Коринна.

— Хватит! — не вытерпел Раймон.— Это про него!

Они внезапно замолчали. Раймон указывал вытянутым пальцем на Сатурна Лямьеля. Тот не пошевелился, но четверо остальных привстали.

— Он прав,— заметил Брис.— А то мы все полями-огородами. Надо, чтобы он заговорил.

— Вы тоже едете в Хоностров? — спросил Жак.

— Вам по душе это путешествие? — задала свой вопрос Гарамюш.

Она пересела к сидевшему на расстоянии Сатурну, оставив Бриса одного возле окна, и уже первое ее движение, сделанное возле молчуна, приоткрыло подмышки, а вслед за ними и розовые никелевые подвязки. Обнажились ляжки, загорелые и гладкие,— как нельзя лучше.

— Вы играете в карты? — спросил Раймон.

— Слышали ли вы что-нибудь об инквизиции? — полюбопытствовала Коринна.

Сатурн Лямьель, никак не реагируя, сидел по-прежнему, даже не шевелясь. Ноги его были накрыты сине-зеленым шотландским пледом. Лицо — очень молодое, волосы светлые, тщательно расчесанные на пробор.

— Черт! — возмутился Брис.— Он нас провоцирует!

Эхом эти слова не отразились, что вполне естественно, если учесть тот факт, что перегородки купе железнодорожного вагона ведут себя, вследствие их строения, как беззвучные материалы; однако необходимо помнить: вступает в игру определенная семнадцатиметровая длина.

Тишина угнетала.

— Может, все-таки поиграем в карты? — спросил Раймон.

— Осточертели вы уже со своими картами! — воскликнула Гарамюш.

Было очевидно: у нее свое на уме.

— Оставьте нас в покое! — воскликнул Жак.

— Во времена инквизиции,— начала Коринна,— пятки таким подсмаливали, чтобы заговорили. Раскаленным железом либо чем-нибудь другим. Ногти вырывали... глаза выкалывали...