Саврасов понял: «Камрад… зольдат…» Шагах в тридцати от него лежали убитые немцы. У всех троих на рукавах белели свастики. Он приподнялся и сел, сползая по галечной насыпи и не веря в свое спасение.

Двое — совсем коротышка в шоферском комбинезоне и высокий, в кителе с фельдфебельскими нашивками — смотрели на него, улыбаясь.

— Коммен зи, — сказал Саврасов. — Коммен зи…

Они подошли, помогли ему встать. Саврасов разобрал несколько слов и понял, что это они спасли его. Боль в груди отступила. Придерживая автомат, он пошел с ними к домику. Австрийцы спешили, явно боясь, что их могут заметить, и пытались объяснить это Саврасову словами и жестами.

Фельдфебель грустно улыбнулся, глядя на горящую машину. Саврасов додумывал за него, улавливая лишь отдельные знакомые выражения. Похоже, машина принадлежала им, и они называли себя парламентерами.

— Да, ферштейн, — сказал Саврасов.

— Фридрих Кёз… Иоган Райф…

— Я, я, ферштейн. Фридрих, Иоган. — Саврасов показал в сторону ушедших танков. — Нам надо их догнать. Сбор после боя у кирхи. Кирхен! Ферштейн?

— Я, я, — фельдфебель произнес длинную фразу, из которой можно было понять, что они согласны, но это опасно.

— Ком! — упрямо повторил Саврасов и снова показал в сторону города.

Тогда коротышка вынес из дома немецкую плащ-накидку в желто-коричневых разводах.

— Маскировка! — и он набросил на плечи Саврасову плащ.

— Шапку я потерял, — спохватился Саврасов.

— Найн «шап-ка», — сказал фельдфебель и стал советоваться с шофером, что делать дальше.

Саврасов ничего не понял и опять заторопил их:

— Ком, ком, камраде. Иначе панцирь геен нах хауз.

Его, кажется, поняли: оба австрийца закивали и, выражая на лицах крайнюю степень досады, опасливо оглядевшись по сторонам, пошли за ним к городу.

Метров двести они прошли без всяких происшествий, но там, откуда начиналась оборонительная полоса, они увидели в траншее трех прятавшихся немецких солдат. Саврасов поплотнее запахнул на себе плащ-накидку. Все трое они подошли к ним, ничего не подозревавшим, почти вплотную, и тогда Саврасов, сам поражаясь своей воле и выдержке, вдруг остановился и выпустил в них длинную очередь. Солдаты попадали на дно траншеи, а рядом за поворотом показались еще четыре головы, с сусличьей прытью исчезнувших за серым глинистым бруствером. В ответ оттуда мгновенно загремели выстрелы, над головой у Саврасова и его спутников тонко цвиркнули пули. Он бросился на землю, лапая себя по подсумкам, ища второпях гранату. Из траншеи раздался полный неистовства и злобы крик:

— Wir sind keine Fremden! Donnerwetter![8]