Не случайно вместо поэтапного объединения человечества и затухания межнациональных конфликтов по мере «прогресса» мы наблюдаем совершенно иной процесс. Начало торжества гуманизма ознаменовалось двумя страшными мировыми войнами, не до конца еще осмысленным противостоянием «свободного мира» и мира исламского, сектантством, терроризмом, массовыми сепаратистскими явлениями, масштабы которых не имеют аналогов в прежние «отсталые» времена.

«Никогда народы, – писал еще в конце XIX в. известный русский правовед А.Д. Градовский (1841—1889), – не поклонялись больше силе, как теперь… Средние века не выходили из мелких войн; новая Европа не выходит из вооруженного мира. Притом она знает и войны, и какие! Вся злоба, накипевшая в сердце… во время вооруженного мира, не знает границ»[941].

Утилитарный интерес, основанный на автономной этике, напрочь убивает духовное единство людей. Все становится подверженным сиюминутной выгоде, личному интересу, материальным устремлениям. Есть ли это процесс от «высшего к низшему»? Очень сомнительно. «Нам говорят, – продолжает Градовский, – что торговля должна объединить мир, что промышленные интересы свяжут человечество сильнее всяких нравственных уз. Средневековый человек постыдился бы (выделено мной. – А.В.) говорить это. Он сознавал, что он связан с другими нациями духовными узами, и связь эта едва ли не крепче, чем все торговые трактаты, которыми так гордится наше время». Интересно, что сказал бы Градовский о «нашем» времени?

Как следствие, дезорганизующая общество отрицательная индивидуальная нравственность возрождает к жизни главного врага индивидуализма – тоталитаризм, который, казалось бы, в новых условиях уже не мыслим. Для этого есть все основания.

Обратим внимание на следующие обстоятельства. Социальная структура общества всегда крайне разнородна, вне зависимости от того, говорим мы о сегодняшнем или будущем времени. Люди всегда различны (пол, возраст, воспитание, интеллект, уровень благосостояния, интересы, запросы и т.п.), поразному воспринимают те или иные ценности, демонстрируют далеко не всегда тождественную готовность к самопожертвованию ради неких нравственных начал. Разве общество живет чемто иным, чем единым нравственным идеалом и традицией? Попробуйте создать семью, не опираясь на уже известные вам образцы, при разномыслии супругов о содержании обязанностей, налагаемых на них браком.

Отнесем эту ситуацию на любой общественный союз и в результате получим неизменно отрицательный результат: союз развалится в очень скорое время либо должен удерживаться силой, препятствующей центробежному характеру складывающихся в нем отношений. Чем больше разномыслие, тем большие и по силе должны прилагаться усилия, дабы сохранить хоть какоето подобие порядка и организации. Общежитие возможно лишь при непременном условии самоограничения собственного «я», претерпевании известных неудобств лично «мной». Но во имя чего ктото согласиться пойти на такие «жертвы»? Утилитарных ценностей? В лучшем случае только до очень небольшого предела, при осознании, так сказать, нехитрой формулы: «Не делай другому того, чего не хочешь испытать в отношении себя».