Исторический разрыв сопровождался драматическим переписыванием культурной памяти: то, что раньше было забыто, что умалчивалось, вытеснялось из сознания, теперь вспоминалось, а то, что некогда прочно помнилось (в том числе гуманистические традиции, классическое образование, история культуры), теперь стало забываться. Памятование и забвение переживали радикальный разрыв с прошлым. Достижением молодежного бунта было то, что господствующее тогда «коммуникативное умолчание» сменилось языком протеста и конфронтации. Что касается проекта мемориальной культуры, то тогда начался продолжающийся до сих пор период критического изучения преступлений национал-социализма, который сопровождался соответствующей просветительской работой, а также созданием мемориальной культуры Холокоста. Речь шла об эмансипации ради нового, о коллективном принятии на себя полномочий за великий эксперимент построения будущего. Если согласиться с подобной трактовкой поколения «шестидесятников», то станет ясно, почему этого поколения не было в ГДР. Причина, по которой там отсутствовали политически обостренный конфликт между поколениями и историческая цезура, объясняется тем, что в ГДР революция совершалась не снизу, а сверху. Там государство взяло на себя задачу полного разрыва с национал-социализмом и соответствующей радикальной чистки государственных структур. Само государство выступило в качестве революционного генератора будущего, узурпировав таким образом роль молодежи (что делало его привлекательным для некоторой части западногерманской молодежи)[418].

Спустя почти четыре десятилетия множатся симптомы того, что интерпретативная власть «шестидесятников» заканчивается. «Эра сверхморальных сыновей отцов-нацистов завершилась», констатировал Слотердейк[419]. Мы уже упоминали Карла Хайнца Борера, который на рубеже тысячелетий, критически рассматривая позиции «шестидесятников» применительно к диалектической взаимосвязи между памятованием и забвением, говорил о «фиксированности на Холокосте» и об «усеченной истории». Борер упрекал «шестидесятников» в одержимости совестью и в забвении национального. Он воспользовался формулой супругов Митчерлих, чтобы охарактеризовать психологическую диспозицию «шестидесятников»; их отношение к нации он назвал «ослаблением активной энергии» (Besetzungsenergie), в котором видел поколенческий признак, а точнее, болезненный симптом этого поколения.

Хотя немало представителей его собственного поколения разделяли ценности «шестидесятников», Борер адресовал свою критику именно молодому поколению. Судя по всему, поколенческий дискурс служит излюбленным оружием в борьбе за интерпретативную власть над историей.