Как же происходят проводы этого поколения, столь влиятельного в послевоенный период? Возможно, об историческом значении поколения свидетельствуют ожесточенность споров и продолжительность самого ухода. Цезура, установленная после «шестидесятников», ознаменовала собой уже не разрыв между отцами и сыновьями, а антагонизм между двумя непосредственно следующими друг за другом поколениями: «поколением 68-го» и «поколением 78-го». Первые проводы «шестидесятников» состоялись примерно в 1990 году. Германист Томас Анц посвятил свою статью «риторике эпохальных цезур». Как и в конце шестидесятых годов, теперь опять в массовом порядке выписывались «свидетельства о смерти», продиктованные желанием ускорить ее. «Поколение 78-го» воспользовалось исторической цезурой 1989 года, чтобы устроить проводы «шестидесятников», переместить их из центра интерпретативной власти над историей на кресло-катапульту истории. «Поколение 78-го», которое долгое время солидаризировалось с «шестидесятниками», лишило их полномочий на интерпретативную власть, заявив о собственной идентичности в качестве «анти-шестидесятников» или «пост-шестидесятников». В литературе был также провозглашен «конец послевоенного времени», маркированный сменой поколений. В октябре 1994 года к Франкфуртской книжной ярмарке вышло специальное приложение еженедельника «Die Zeit», озаглавленное «Второй Час ноль». Ирина Радиш сравнивала в нем литературу послевоенных поколений: первого (1945) и второго поколений (1968) с литературой третьего – «семидесятников» (1978). Вывод гласил: «Третье поколение просто закрывает Великую книгу истории». По ее словам, литературное детство этого поколения не знает «ни теней, ни глубины, ни подробностей. Отцы и матери куда-то подевались. Да и от мировой истории ничего не осталось». Писатели не хотят ничего – «ни изобретать, ни улучшать, ни разоблачать, ни выявлять. У них больше нет ни намерений, ни собственных взглядов. Молодое поколение этого „второго Часа ноль“ больше не желает сочинять эпохальные произведения, и в этом заключается его сила. Похоже, оно открывает в литературной истории новую главу, без бремени прошлого, без ограничений, без обязательств – свободно, каким всегда хотело быть искусство и каким бывало редко»[420].

То, что началось в девяностых годах, продолжается до сих пор: проводы «шестидесятников». Книга Хайнца Буде «О старении одного поколения», вышедшая в 1995 году, была написана уже как бы с точки зрения «семидесятников», того поколения, которое Хайнц Буде желает себе на смену. Отчасти собственные проводы «шестидесятники» устроили себе сами, а именно своей самокритикой и ренегатством. Те, кто так настойчиво ратовал за изменение мира, стали постмодернистами и комфортно устроились в мире со всеми его противоречиями. Все, что раньше подвергалось анафеме, – капитализм, потребительство, консенсус, массовая культура, элитарность, уют, бидермайер, культ женщины-домохозяйки, политическая апатия и новый национализм – превратилось в новые лозунги. Симптомом того, что время «шестидесятников» истекло, служат не только нападки на них, но и возросший интерес ко всему, чему раньше не уделялось внимания из-за характерной для «шестидесятников» политизации и морализации. Как показала Ирис Радиш, при подобной смене настроений речь идет не только о новой деловитости, но также (по свидетельству Борера) о возвращении ценностей и пафоса. Очевидно, уход «шестидесятников» оставил вакуум, который может заполняться чем угодно – от консервативных ценностей до активного консюмеризма и глобального капитализма. Встает задача, которую будет решать не одно поколение, а все ангажированные граждане. Это задача оживления утраченных критических импульсов.