Выставка, посвященная Гогенштауфенам, ознаменовала собой резкое повышение интереса к истории у немцев. Об этом наглядно свидетельствует увеличившееся количество музеев. В федеральной земле Баден-Вюртемберг с ее наиболее густой сетью музеев их количество с 1975 года удвоилось, достигнув числа 920[511]. Чем же знаменателен успех штутгартской выставки? Какие обстоятельства возродили интерес к истории? Концепция выставки была разработана земельным правительством, чтобы отпраздновать 25-летний юбилей Баден-Вюртемберга. Ответственным за проект был премьер-министр Ханс Филбингер, скандальное разоблачение которого в качестве судьи военно-морского суда при нацистах состоялось годом позднее. Выставка связывала краткую историю земли Баден-Вюртемберг с продлившейся восемь веков историей династии Гогенштауфенов. Обращение к Средневековью удачно соответствовало тому, что Ницше называл монументалистским подходом к истории: Гогенштауфены встроились в галерею предков, ореол династии давал прекрасную возможность для политического самоинсценирования. Заявленная цель выставки состояла в том, чтобы «активизировать историческое сознание, которое помогает нам обрести нашу историческую идентичность и углубить ее»[512]. Ханс Филбингер, как сказал Гюнтер Оттингер спустя тридцать лет в своей траурной речи об умершем премьер-министре, «хотел, чтобы Баден-Вюртемберг был землей прогрессивной, современной и умеющей беречь свое прошлое. Он хотел, чтобы Баден-Вюртемберг оставался глубоко укорененным в истории, федеральной землей, которая – напомню о большой выставке 1977 года, посвященной Гогенштауфенам, – успешно борется за свою идентичность»[513].

Но указание на политическую значимость исторической темы еще не объясняет столь большого успеха состоявшейся выставки. Прежде всего, он связан с тем, что живой интерес к истории Гогенштауфенов поддерживается в этом регионе наличием ценных реликвий в виде древних рукописей, картин и скульптур, живописными развалинами замков, а также народными преданиями, такими как легенды о Барбароссе.

Благодаря общеобразовательным программам у многих посетителей еще сохраняются в памяти знания об этих событиях, поэтому историкам и авторам экспозиции удалось создать убедительную и яркую картину эпохи, обладающую почти магической притягательностью[514]. Положительный общественный резонанс объясняется желанием удовлетворить неутоленное любопытство. Темы имперского прошлого, колоритные фигуры правителей не были актуальными для публичной сферы в семидесятых годах. Например, в 1971 году в контексте развития Европейского союза и добрососедских отношений между Францией и Германией казалось неделикатным пышно праздновать 100-летие создания кайзеровского рейха в 1871 году. В университетах доминировала бесцветная социальная или структурная история вкупе с различными версиями микроистории; значительный подъем переживали феминистская история и история повседневности. Преобладал интерес к Фуко и марксизму[515]. Все это было трудно превратить в увлекательный, наглядный рассказ, способный дать пищу коллективному воображению с помощью ярких идей или красочных картин. Новые академические формы обращения к истории не стимулировали у широкой публики ни воспоминаний, ни готовности к идентификации с историческими сюжетами. В отличие от университетских трактовок выставка, посвященная Гогенштауфенам, подавала историю так, как того хотело большинство посетителей: монументально, с имперским блеском, плакативно, а главное – непохожей на современность. Удовлетворение этой потребности людей в истории переживалось ими почти с физическим наслаждением. Кто-то даже оставил в книге отзывов запись: «испытываешь такое чувство, будто хорошо отобедал после того, как сильно проголодался»[516].