– Когда у Когтя кумар был, он в астральной войне бился с дедом своим мёртвым. Коммуняка был дед. Маленького Когтя порол, жучил, доставал, хотел отличника сделать. Коготь во вмазке ему мёртвому разборки устраивал, всё ему говорил, а тот прощения просил! Коготь за руку меня брал, энергию гонял. Такая волна жаркая, как у тебя от рук…

– Как начинаешь вмазываться, все вокруг тоже сразу становятся нарки. А что с герлами в школе базарить? Они скачут, как жизнерадостные рахиты, и базарят, кто из парней кого прижал, кому какие шузы купили? Кто в десятом залетел и по справке замуж выйдет? Мне это в лом, меня герлы в свой круг не пускали. Я ж долбаная, болела долго, рисовала, книжки не те читала. А нарки – все свои, уважают, хоть тебе пятнадцать, хоть сорок. Только быстро сваливают. Кто помрёт, кто сядет, кто в чмо превратится. Когтю могла про мать с отцом рассказать, он понимал. И про винт со своими можно часами говорить. Кто как варит, как потом всё на приходе. Про заморочки, фурики, баяны, фуфелы… У героиновых всё другое – базарят о слезании, ломках, неграх, шарах… Травные про траву целый день, про размеры папирос, какая трава на цвет, как курить… Своя жизнь, ты уже не одна.

Мать слушала Вику, открыв рот, и, к счастью, половины не понимала. А у Вали каждый раз словно снимали новый слой кожи. И это нельзя было показать. Валя чувствовала, как, выплёвывая, выбрасывая всё это из себя, Вика меняется; ещё немного, и, может, больше не сорвётся.

Это как на рыбалке, куда её брал Кирилл. Рыбу не видно, но чувствуешь, как она обнюхивает червяка, как заглатывает крючок, и как важно не дёрнуть удилище, пока не почувствуешь, что она уже твоя.

– Работать пойдёшь, Викуська со мной будет, – предложила мать. – По дому хлопотать, учебникам учиться. Наладится. Мы с печалью, а бог с милостью.

Мать изо всех сил старалась порадовать неожиданно свалившуюся на голову внучку – варила, парила, пекла, шила и вышивала, но было ясно, что через пару часов с матерью Вика соскучится и сбежит в подвал.

Материно счастье означало: «Мы богатые, у нас есть всё, и другие завидуют!» Но складывалось из того, что никто не пьёт и не бьёт, что Валя зарабатывает, а тут ещё и внучка. Вику нельзя было оставить один на один с материным счастьем.

В свои пятнадцать она была умней и опытней матери, да и самой Вали, как молодая косуля, за которой поохотились волки, опытней старой коровы, прожившей в стаде.

Валя снова поехала с Викой к пожилой профессорше. Та обрадовалась им, ведь Вика за короткое время очень изменилась даже внешне. Профессорша посадила их не за стол в гостиной, а повела на кухню пить чай.