– Но я хочу ходить в государственную школу.
–
Пока мы ждем
– Грязь! – бормочет он. – Словно ногами делали.
Хотелось бы мне, чтобы Папа не настоял на том, чтобы мы явились сюда прямо из мастерской. Ведь он такой ворсистый, словно полотенце. Даже в усах у него маленькие ниточки. Когда он снова садится, я собираю с него эти самые ниточки и комочки ваты. Папа бормочет, делая в уме подсчеты. Я знаю, о чем он думает. Сколько времени уйдет на то, чтобы ободрать эти стулья, заново покрыть ножки лаком, туго натянуть ткань и все обить, дабы в результате комната стала яркой, непохожей на те безыскусные коричневые комнаты, что обожают католические священники. Но прежде чем Папа завершает считать, появляется отец Гинтер, мужчина с лицом бульдога, похожий на гангстера, хотя голос у него оказывается неожиданно высоким и добрым.
– У меня семеро сыновей, – говорит Папа.
История начинается с того же, что и всегда, но я никогда не знаю, чем она закончится.
– Семеро сыновей! Боже, да вы должны гордиться этим.
Папа имеет в виду всех своих детей, не только мальчиков, но вряд ли отец Гинтер понимает это.
– Я хороший католик.
Это неправда. Папа никогда не ходит в церковь.
– Мои сыновья… – для пущего эффекта Папа делает паузу, – все они ходят в церковь. Каждое воскресенье. Так принято в нашей стране.
Папа всегда дает нам поспать по воскресеньям, если только мы не едем на блошиный рынок. Тогда нам приходится вставать рано.
Отец Гинтер слушает, кивает и бормочет похвалы Папе, столь верующему человеку.
– Семеро сыновей! Ни о чем не беспокойтесь, мистер Рейес. Мы посмотрим, что можем для вас сделать.
– Пожалуйста, разве не долг церкви помочь нам? В нашей стране все очень набожны, понимаете меня? Вы знаете церковь Девы Гваделупской? В ней меня крестили. Моя дочь, взгляните на нее, всегда говорит о том, что готова следовать по пути монахинь.
– Это правда?
– Да-да, да-да, да-да, да. Она любит все хорошее и чистое. Как монахини.