Я чувствую себя девушкой из сказки про Румпельштильцхен, отец которой хвастался, что она умеет прясть из соломы золото. И вот она я, заперта в доме короля, и мне велят прясть, а я не умею, и мне хочется плакать, но если я заплачу, то все станет еще хуже. Это как пописать – нельзя немножко поплакать и остановиться.

Когда наконец мне позволяют уйти и открыть входную дверь, в лицо мне дует приятный вечерний вечер. Я перепрыгиваю сразу через две ступеньки. Небо уже темнеет, хотя сейчас только половина восьмого. Осенью темнеет рано.

Я еду на автобусе в центр, где пересаживаюсь на еще один автобус. Когда добираюсь до своей остановки, уже совсем темно. И, свернув к нашему кварталу, я бегу – по проезжей части, а не по тротуару. Скопление домов и темнота пугают меня. Бегу посреди улицы, а не рядом с припаркованными машинами, как в Чикаго, чтобы в случае чего у меня было время спастись.

Я хотела было сказать отцу Гинтеру, что никогда не хожу домой в темноте одна без брата. Что мне не разрешают этого. Что я привыкла к тому, что кто-то приходит за мной. Но я не знала, как сказать ему об этом, и потому просто бегу. И когда я оказываюсь дома, к моему горлу и груди все еще подступает страх. Страх, накопившийся за весь день. Стекло на передних окнах покрыто слезами от приготовления еды. Я переступаю порог, и от запаха albóndigas[467] и tortillas мне хочется плакать. Вот только я не плачу и ничего не говорю, но лишь пожимаю плечами, когда Мама спрашивает: «Ну?»

– Я больше туда не пойду!

– Почему?

– Не пойду, и все.

– Кто-то что-то с тобой сделал?

Я отрицательно качаю головой.

– Ну, ты знаешь, что не должна это делать, если не хочешь.

– А как же плата за обучение?

– Ну, нам придется найти выход из положения, и все дела.

– А что я скажу отцу Гинтеру?

– Папа придумает что-нибудь, когда вернется.

И он придумывает.

– Не беспокойся, Лалита. Мы скажем el padrecito, что я не разрешаю тебе работать там. Когда ты приходишь домой, уже совсем темно. И как он думает, молодая леди должна ходить в темноте одна? Разве он не понимает, что мы мексиканцы? Скажешь ему, что я не позволяю тебе этого. И тебе не обязательно приходить туда.

Но мне все же приходится сделать это еще раз, ведь я должна объяснить отцу Гинтеру, миссис Сикорски, почему не могу работать помощницей по кухне в доме священников. Как говорит моя Мама, я не гожусь для этого дела, если только не надо, чтобы рис подгорел. Я не могу погладить себе что-то из одежды без того, чтобы не подпалить вещь. И за мной надо внимательно смотреть, когда я принимаюсь шить что-либо. Я рассказывала вам, что как-то раз пришила рубашку к брюкам, пытаясь всего-навсего пришить пуговицу? Кухня – не моя стезя, хотя я и единственная дочь у родителей.