– Господь изыскивает способы обеспечивать вас всем, верно? Он не позволит вашим детям остаться без католического образования.

– Если Господь пожелает, у моих детей жизнь будет получше, чем у их бедного папы.

Тут отец Гинтер слегка наклоняет голову на сторону, словно Дева Гваделупская.

– Имейте веру, мистер Рейес. Мы посмотрим, что сможем сделать. Так сколько, вы сказали, лет этой юной леди?

– Четырнадцать.

– Не может быть. Я бы дал ей больше. Такая серьезная. Не беспокойся, мисси. Мы подыщем что-нибудь для тебя.

Дома весь обед Папа хвастает:

– Видите, нужно просто уметь торговаться.

Через несколько дней отец Гинтер находит мальчикам работу в плодовом питомнике. А спустя несколько месяцев, в середине октября, отец Гинтер присылает записку с тем, чтобы я пришла к нему. Я страшно удивляюсь, когда он говорит:

– Юная леди, не хочешь ли ты стать помощницей экономки?

Сердце у меня замирает. Я не слишком хороша в том, что касается работы по дому. По крайней мере, так говорит Мама. Но этого не скажешь священнику, и в ответ я лишь киваю и улыбаюсь.

Я должна объявиться у Трейси, выпускницы старшей школы, которая будет натаскивать меня перед своим отъездом в колледж. Она выглядит точно как Трейси, как задорная, веснушчатая девчушка со страниц журнала «Севентин» – все как положено: волосы, нос, улыбка. Трейси вручает мне одну из своих прежних рабочих униформ – приталенное платье из жатого ситца, в каких работают парикмахерши или продавщицы продуктовых магазинов. Я не представляю, как влезу в это кукольное платьице.

– Может, Мама сможет расставить его, – говорю я.

Трейси проводит меня по дому, представляет другим живущим здесь священникам. Вот отец такой-то, а вот отец такой-то, и он крепко жмет мне руку и называет по имени, словно я мужчина. Это грубо, по-варварски, но иначе они не умеют.

В прачечной Трейси рассказывает мне о моих обязанностях:

– Ты просто должна проверять, что нуждается в стирке. Нужно отобрать цветную одежду и запустить машину, вот так. Затем глажка. Знаю, ты будешь смеяться, но отец Г. любит, чтобы его трусы крахмалили.

Но я не смеюсь. А боюсь сжечь что-нибудь, как дома.

– Затем это, затем то… – И она говорит и говорит, перечисляя вещи, которые я должна буду делать и которых я никогда не делала прежде или же не справлялась с ними.

Под конец она ведет меня на кухню и представляет женщине, которая открыла нам дверь в тот день, что мы с Папой впервые пришли сюда. Миссис Сикорски худа, и крива, и такая хмурая, как засыпанное снегом дерево. Кухня у миссис Сикорски столь же сверхчистая, как и у моей Мамы. Все здесь аккуратно и содержится в порядке, даже когда она готовит. Ничто не убегает и не проливается. Здесь нет спичек, чтобы зажигать плиту, поскольку та электрическая и безопасная. Никаких тебе следов засохшего яичного желтка на конфорках. Никакого запаха жареных тортилий. Никакого разбрызганного жира. Все безупречно чистое, как кухни, выставленные в магазинах «Сирс». Воспользовавшись какой-либо вещью, миссис Сикорски тут же убирает ее на место. Каждую солонку, каждую открывалку. Каждый стакан она моет и насухо вытирает, если он больше ей не нужен.