Сколько все это продолжалось, я не помню. Понятно было только, что я попала в какую-то совершенно другую, вольную и интересную жизнь, в которой одни приключения не замедляют сменять другие.

И они, собственно, и не замедлили…

– Стоп! – вдруг скомандовал Терентий и прислушался: – Откуда это?

До нас отчетливо донесся топот многих ног.

Но ответить Терентию никто не успел, ибо из-за угла очередного полуразрушенного, словно развороченного взрывом здания, заваленного, сперва показался… танкист в своей «полной боевой выкладке», за ним – второй, а потом и третий. И прежде чем мы успели что-либо сообразить, первый закричал кому-то:

– Кажись, нашли! Вот она!

И, откуда не возьмись, двор тут же заполнился военными в танковых шлемах. Все они стояли и смотрели на нас. Один из них достал такую же рацию, какая была у того фокусника с влажными глазами, и пробормотал в нее:

– Нашли. Отбой. Возвращайтесь.

Затем снял шлем, вытер потный лоб рукавом и, глядя мне прямо в глаза, сказал:

– Ты чего бабушку напугала? Тебя отпрашиваться не учили?

– Я… я…

– Она же весь Белый дом на ноги подняла, заполошная… Влетела в ворота, мы ей кричим, сюда, мол, нельзя! А она орет благим матом: ребенок у меня пропал, помогите! Пошли, гулена!

И мы пошли.

Впереди я, как арестант, под конвоем двух потных танкистов с автоматами, сзади – Аким и Терентий с кемарящим Матвеем на плечах. В том дворе, где днем сидели мужички и носились котята, теперь было совершенно пусто, только в ветвях дерева, прикрывшись листвой, по-совиному тараща свои громадные зеленые блюдца, по-прежнему лежал черный кот. На выходе из двора военные деловито размотали длинную цепь, отомкнули и с трудом отвели перекореженные ворота, створкой которых зашибли случайно одного-единственного худосочного крохотного мяуку. Аким нагнулся, зачерпнул его на ходу и сунул мне в руки:

– Твое, законное. Мы же обещали…

Шли молча, медленно, потому что вдруг стало понятно, что, наверное, они меня долго искали и очень устали – уже отчетливо вечерело. Котенок безвольной тряпочкой висел у меня в руках, и в том месте, где он прижимался своим костлявым телом к моему животу, я вдруг почувствовала, что нехорошо подсасывает под ложечкой – то ли от страха, что Бабушка меня накажет, то ли от какой-то невыносимой тоски…

Бабушка стояла у решетки сквера как мел бледная и, видимо, довольно далеко завидев нас, как-то совсем обессиленно обмякла, привалившись спиной к частоколу прутьев.

Мы неторопливо добрели до нее, и один из автоматчиков устало пробормотал:

– Она?

Бабушка молча кивнула.