Ствол подсолнуха не заканчивался празднично-воинственной гривой окаймившей соты семян и его большой рост казался нелепым сам он удивленно растопырил листья как же так зачем я рос да это выглядело нелепо до неприличия.

Вначале я понимаю, с ними что-то не так, проникаюсь радостным чувством оттого, что уличил чужую неоконченность, потом определяю: это босоножки, черные, они не застегнуты, точнее, расстегнуты, потому что данный вид приобрели в вагоне, когда хозяйка с приятным чувством села на скамью. Женщина утомлена. Она из тех, кто любит подшучивать над подругами, вернее, была такой по своему типу, теперь — все. Так дети усердно, но все же неряшливо чернят веки куклам. Потом игрушка теряется и висит пузом кверху в заболоченном пруду, тушь же, осмолившая глаза, делает их еще более наивными и удивленными.

Глаза растопырены, как у растерянного малька, пальцы сплетены. Я чувствую, что вполне могу задушить ее, она взволнованно в меня при этой мысли впивается. Я понимаю, что мог бы закончить не только ее век, а вот того, той, того, — все это быстро, с истошным криком! Сидящая ерзает, тревожно пролистывает лица в вагоне и вновь останавливается на мне. Я выключаю мышление, охватываю взглядом пространство вокруг «малька» и прыжками добираюсь до своего окна, за которым все то же: бревна, защищающие людей от внешнего мира, зелень, годящаяся для пищи.

ДАЧА

Большинство домов стало двухцветными. Заодно со строениями раздвоились территории садов. На обеих сторонах прибавились гаражи. В них, распахнутых, — как в конюшнях лошадиные снасти, висят цепи, резина, тросы, все это озаряется мутно-голубым светом, клокочет музыка, как из нутра автомобиля, так и вне его: из радиол, магнитол и прочей аппаратуры, притулившейся на стеллажах с нитроэмалями, фарами, бутылями.

Детьми мы гонялись за «москвичом», когда он, единственный на ходу, серый, круглый, словно чин в шинели, перекатывался по ухабистой дороге. На приколе стояла довоенная и, вероятно, дореволюционная модель «форда». Что было еще? Пара мопедов, за ними тоже неслись, как собачонки за кобылой, ребятишки.

И тут я увидел «москвич» — прах его. Среди бракованных паркетин и тарных досок, предназначенных огню, врылся он в землю. Он являл собой череп: нос отгнил, сквозь навсегда удивленные глазницы протрассировали антенны малины.

Вот и дача. Двор (половину его) запрудил огненный «жигуль». Водитель покачивается, усыпив мотор, то время, за которое на пороге дома возникает Юрка в тренировочном костюме, приветствует тестя и начинает производить разгрузку.