Сегодня, протерев дырочку в психике медсестер и таки прорвавшись к отцу в неположенное время, я ощутил это совершенно ясно.
Клиника хорошая, современная, очень чистая. Но на войне как на войне, а она идет, недуги и возраст уничтожают нас всех, поодиночке.
В больницах раненые собираются вместе и дают бой, главврач — генерал, хирург — сапер, окулист — снайпер…
Сапер ошибается один раз.
Я смотрел на бабку, настоящую бабку в платочке, которую в клинику только что привезли ее дети, ступни которой, изъеденные болезнью, были похожи на два мотка черных тряпок, пропитанных соляркой. Бабка была в забытьи, и с нее что-то текло, темное, едко пахнущее, и чувствовалось, что течет уже долго и теперь будет течь всегда.
Она когда-то любила. И ее любили. Более того, вот эти бедра, похожие сейчас на забытые в сыром сарае, покрытые опарышами бараньи кости, были вожделенны, она заботилась об их форме, и они не раз подрагивали от наслаждения.
Прошел мимо молодой еще мужик с перебинтованной головой, формой напоминающей тыкву, по которой ударили обухом топора. Может быть, так оно и было. Мужик-тыква скучающе теребил себе пах. Для него, возможно, и вовсе все кончилось, только начавшись.
В палате лежало несколько очень пожилых людей, все под системами, без сознания, полуобнаженные тела их были похожи на старые стертые обмылки, которые и сегодня часто лежат на рукомойниках дорожных перевалочных станций.
Вокруг стоял чудовищный запах, который не вывести никакими порошками, запах слежавшегося пота, ядов и прочего влажного мусора, который через поры выталкивает из себя ослабленный старостью организм, уже не успевая чинить рушащиеся органы.
Мне давно уже не страшно все это видеть. И более того, я осмеливаюсь внимательно смотреть на все это. И думаю только, заглядывая иногда в телевизор: дураки люди, глупые, жалкие, спесивые дураки. Выискивают блох, старательно копаясь в шерсти друг у друга, а между тем к каждому из них подкрадывается тигр. От него не будет спасения ни для кого. И чем ближе зверь, тем глубже зарываются люди в шерсть соседа.
Страшно. Ведь все равно не убежишь.
Так почему мы не объединимся перед лицом врага общего, чтобы если не победить его, то хотя бы друг друга не грызть?
— Он все равно будет спать.
Будет. И это хорошо. Я езжу к папе не для того, чтобы с ним разговаривать и на него посмотреть. Там все одинаково, и еще долго будет одинаково. Просто вдруг отец проснется и будет меня искать. А меня рядом нет.
Представляете одиночество человека в таком состоянии? Вы заперты в жесткие, тесные путы. Вы не видите, глаза ваши закрыты, не можете изменить позу, в которой лежите уже трое суток. Вы спите и иногда выходите из забытья. Но и там только темнота, тишина и что-то мешающее во рту. Чешется? Не почесать. Неудобно? Не перевернуться и даже не сказать об этом. Болит что-то?