Сын чуть придерживал маму за руку, чтобы она не упала.
Отдал другу все оставшиеся папины пеленки и салфетки. У него недавно сын родился. «Это от нас с папой», — сказал.
Папины ходунки продал через интернет, так же как и купил когда-то.
Теперь чей-то другой упрямый старик с ними ходить не будет.
Почему я больше ничего не пишу о кошке Котасе.
Дело в том, что она еще как бы есть, но ее уже нет. Даже собака Белка не реагирует на нее уже никак, впрочем, и она не замечает ее присутствия.
Котася спит на диване возле батареи, спускается с него, чтобы поесть. Рыбы пожевать, больше не берет ничего, я знаю, что это вредно и нельзя, но ей уже можно.
Ей двадцать два года. Это сумасшедшая старость для кошки.
Котася любила спать на мамином животе, ссорилась с папой, видела собаку Белку маленьким щенком, она помнит совсем молодого меня. Она уже почти ничего не видит, очень плохо слышит, совсем ни к кому не ластится, хотя и любит, когда ей гладят голову. Ходит кошка уверенно только знакомыми тропами, да и то часто мимо лотка.
У Котаси уже третий год маразм. По ночам она кричит. Доживает, старушка. В полуслепых глазах — ментальный покой.
Я, как и Сашка, всего лишь ее смиренные сопровождающие на уже коротком пути в страну, из которой не вернулся ни один кот на свете. Если эта страна существует, конечно. Может быть, и нет.
Тогда последняя серия Котасиного сериала пусть закончится в покое, тепле, с ее любимой мойвой и прикосновениями между ушей. Пускай не будет боли, не будет страха. Но пусть последняя серия эта продлится долго. Долго-долго. И после еще немного. А потом в воздухе появятся невидимые губы и задуют свечу.
Пусть будет так.