– А сама ты больше не хочешь?

– Закажи пекановый торт, поделишься. Со взбитыми сливками – которые подают в баллончике.

Беззаботный жест, которым она отбросила назад волосы, говорил, что сегодня она решила ни в чем себе не отказывать.

Официантка явственно сморщилась, услышав про баллончик. Тут я сообразил, что Клара его попросила с одной целью: эпатаж.

А потом она сделала то, чего раньше не делала. Взяла мою ладонь и положила себе на щеку. «Так лучше», – сказала она, будто обращаясь к себе или к другу, с которым пытается помириться. Я задержал ладонь у нее на щеке, потом погладил шею, прямо под ухом – то самое место, куда я так лихорадочно ее целовал, когда несколькими часами раньше она появилась в кинотеатре – видимо, в тот сумбурный момент мои поцелуи просто застали ее врасплох. Даже сейчас она, похоже, не возражала: подалась навстречу моей ладони, точно котенок, которого вы рассеянно почесали за ухом, а он хочет еще. «Но я должна сказать тебе одну вещь». Я просто уставился на нее, без слов, просто гладил ее лицо – мне же дали понять, что можно. А потом, без единой мысли, я коснулся пальцем ее губ, позволил пальцу соскользнуть на зубы – мне очень нравились ее зубы, и хотя я знал, что пересек черту и продвинулся за пределы безобидного «рука на щеке», на которое она подписалась, все равно рука эта больше мне не принадлежала, а принадлежала ей, потому что сперва она поцеловала мой палец, потом мягко удержала его зубами, а после дотронулась до него кончиком языка. Мне очень нравился ее лоб, его я тоже погладил, и кожу век, она мне тоже нравилась, нравилось все, все, вот и улыбка, благодаря которой молчание пришло и ушло, а сердце мое замерло в тот миг, когда она погасла. Что мы делаем? «Хочу поговорить, – начала она, – потому что ты должен знать одну вещь». Я понятия не имел, что она имеет в виду, но понимал, что, даже если на первый взгляд она поддалась одной стороной души, другая готова немедленно взять все обратно.

– Время для тайного агента, – сказала она.

– Подожди. – Я опустил руку в карман пальто и вытащил запечатанную пачку ее сигарет.

– Шутишь! – Она постучала по пачке, вскрыла. – Не буду спрашивать, что она делала у тебя в кармане.

– Не трудись, ты и так знаешь.

Я всегда завидовал тем, кто способен выложить все карты на стол – даже когда в руке нет тальи, – тем, кто умеет дать удобно-двусмысленной ситуации точное определение, хотя бы ради того, чтобы очистить воздух. Она была права: я ей не доверял, боялся попасть в ловушку. Вот прямо сейчас она скажет мне то, чего я боюсь сильнее всего. Ты ведь знаешь, что я хочу сказать? Наверное, да. Что? И я поведусь на самый древний трюк в мире. Отрезвленный ее прямым взглядом и намеком на подступающий упрек, я поймал себя на том, что готов перехватить инициативу – хотя бы ради того, чтобы произнести эти слова сам, а не услышать от нее. Что нужно снизить градус, каждому из нас стоит встречаться с кем-то еще, не стоит принимать все это за то, чем оно не является, дело не в тебе, а во мне – такой речи я ждал уже несколько дней. Сводя все это к одной фразе, я произнес: «Я знаю, что у тебя есть целая жизнь помимо Ромера и меня». Это должно было показать, что я не ревную и не питаю иллюзий. Но заодно я хотел донести до нее, что то же самое можно сказать и об определенных аспектах моей жизни, про которую она знает очень, очень мало.