Мне пришло в голову, что она, видимо, то же самое думает и обо мне. Если бы она спросила меня, доверяю ли я хоть кому-то, я ответил бы так же.

В какой-то момент я сказал, что пойду в туалет.

– Уложись в одну минуту, а то я впаду в пандстрах, решу, что ты сбежал через какие-нибудь крысиные задворки, и просто уйду – я знаю, что этого мне не выдержать.

– Я просто пойду пописаю, можно?

Но на пути в туалет мне пришла в голову эта мысль: сегодня я с ней пересплю, а завтра посмотрим. Интересно, сможет ли она в постели стать еще более страстной, чем здесь, на банкетке, – или внезапно превратится в одну из тех, кому подавай вот это и вот это, этого побольше, а этого поменьше, прошу не кусаться – или нас обуяет животная похоть, мы сорвем друг с друга одежду, едва переступив порог лифта, скрывшись с глаз ее швейцара? Или будет пламя свечей, парк Штрауса за спиной, а снаружи за нами станет присматривать «Князь Оскар», а мы будем нагими стоять у окна и смотреть в ночь, точно два бессонных волнореза, и станем раз, еще раз и еще много-много раз слушать «Благодарственную песнь выздоравливающего» Бетховена? Или все будет так, как и всегда с ней: порывы студеного зимнего ветра на минном поле с опаляющими гейзерами? В туалете я взглянул на свое отражение в зеркале и улыбнулся ему. Я выпил две – нет, три порции виски. «Привет», – поздоровался я наконец. «Привет», – ответил он. Потом я опустил глаза на синьора Гвидо, мое тихое и терпеливое приемное дитя. «Кто тут мужчина?» – спросил я наконец. «Ты мужчина», – ответил я, глядя, как он выполняет свою вспомогательную функцию. «Кто тут тебя любит?» «Ты», – ответил он с прежней жеманной улыбочкой на лысой макушке. «Нынче твой миг, эта ночь – твоя ночь, плут ты беспардонный».

Стоя перед писсуаром, я прислонился лбом к холодной блестящей стальной трубе, соединявшей его со сливным бачком – на ней скопился конденсат, – и просто замер, радуясь холодку, вдавливая лоб в огромную стальную шестиугольную гайку, улыбаясь про себя всякий раз, как в голове звучало: «Кто тут мужчина? Ты мужчина. Кто тут мужчина? Ты мужчина». Я едва не расхохотался. Лучший миг моей жизни я провел перед писсуаром. Только, пожалуйста, не делай так, чтобы я ее разлюбил, не надо, чтобы я все это профукал и проснулся пресыщенным или безразличным. Не надо.

Я вернулся к Кларе – она тут же ахнула.

– Что с твоим лицом? Ты упал?

Я понятия не имел, о чем она. Я был занят другим – как бы не пошатнуться, садясь.

«У тебя на лбу какая-то ссадина – нет, синяк». Она нежно до него дотрагивалась. Может ли женщина, способная пронзить меня навылет одним словом, проявлять такую заботу о моем лбе? Я дотронулся до своего лба. Никаких сомнений – на коже вмятина. Что ли, кровь идет? Как такое могло случиться? Потом я вспомнил. Стальная гайка – видимо, я целую вечность простоял, прижавшись к большой гайке на стальной трубе.