– Нет, не оставил.

– Ну ты даешь. Пошли домой. Я тут нашла неописуемо душистый чай со Шри-Ланки. И булок у нас полно.

К этому времени уже стемнело.

Когда Рейчел открыла ключом дверь, нам в ноздри ударил запах говядины, тушенной в винном соусе. Ее бывший-больше-не-бывший муж сидел в полной темноте, смотрел «Хистори ченнел» и пил бурбон. Объявил, что мы рановато вернулись. Ну его, чай, лучше выпьем, предложил кто-то. Все помчались к серванту рядом с книжными полками, достали бокалы, бутылки, закуски к вину, в том числе мои любимые фисташки, обжаренные в перце. Кто-то поставил музыку, даже рядом с Форшемами оказалось терпимо. Вечер теперь выглядел совсем недурно. Колченогий день-вечер, ковылявший к краю глубокой пропасти, заполненной непроглядной мглой, перерастал в ночь, которая может растянуться до рассвета и стать такой же милой и уютной, как если бы Клара пообещала тоже прийти и теперь того и гляди позвонит в дверь. Было бы так здорово, если бы Клара пришла. Я вдруг подумал про 19:10. До девятнадцати-десяти оставалось меньше двух часов. Есть еще время принять решение. Допустим, я позвоню?

Нет, не будешь звонить – даже не задавайся больше таким вопросом.

Однако, осушив бокал виски, я уже не мог вспомнить, почему так долго откладывал этот звонок, почему вообще колебался. Я ушел в пустую кладовку, вытащил мобильник. Подумал: я же из лучших побуждений. Просто предложу прийти к нам на ужин. Просто и ненавязчиво.

Трубку она сняла точно так, как я и предполагал.

– Говори!

Я сообщил, что я у друзей, было бы здорово, если бы и она зашла выпить. Про ужин промолчал – вдруг ее это напугает.

– Не могу.

Все же ей удалось меня огорошить. Я пустил в ход свой единственный козырь:

– Мне тоскливо. Тоскливо до невообразимости. Страшно хочется тебя увидеть. Соглашайся.

– Сочувствую, что тебе тоскливо. Но не могу. Занята.

Ни извинений, ни объяснений, ни даже притворного сожаления в голосе. Твердость, лед, ехидство.

– Обломщица, – выговорил я – попытка выманить улыбку в ее голос. Но она не откликнулась. В голосе – ни капли тепла или юмора. Все всерьез – молчание кобры, которая только что укусила и хочет убедиться, что жертва свалится замертво.

Про 19:10 не заговорила. Я тоже.

Разговор продлился секунд тридцать. Меня он оглоушил – вот почему я и не хотел ей звонить. Оглоушить – хуже, чем уколоть, высмеять, обидеть, оскорбить или просто проигнорировать. Оглоушить – парализовать совсем, потом ты уже ни на что не годен, выскоблен, зомбирован, выпотрошен. Я бесповоротно отключил телефон. Не хотелось надеяться, думать, что от телефона можно ждать чего-то хорошего. Больше звонков не будет. Так мне и надо, так мне и надо.