– Прошу прощения? – вздрогнула жена-мать-невестка, возмущенная таким нахальством.

– Я имею в виду, не будет ли вашему деверю больно, если вы что-то засунете ему в задницу? Или это тоже уморушка?

– Обалдеть можно от таких хамов, – продолжила тетка телефонный разговор с мужем. – Просто вообще, что себе позволяют. Слушают, что другие говорят, – делать им больше нечего.

– Да что вы, есть, конечно. Засовывать всякое-разное друг другу в задницу, – вступила в разговор Рейчел. – Можете рассказать, как это делается.

– Да боже ж мой! – Тетка закатила глаза. – Вы мне дадите с мужем поговорить или как?

– Говорили бы потише – мы бы в жизни не узнали, чем вы там с муженьком занимаетесь в чужих задницах, согласны?

– Да ну вас. – И, повернувшись к младенцу с видом добродетельной мамаши: – Сейчас мамочка нам снимет пальтишко, а то нам жарко.

Олаф не сдержался:

– Мумотька симет патисько, а то ням зяйко!

Мы все покатились от хохота – а с нами и сидевшие дальше, в том числе и молодой человек, что разглядывал нас из-за соседнего столика. Мне пришло в голову: наверное, обе эти женщины нравятся мне потому (и потому же мне не понять, почему они не сошлись с первого момента), что я всегда знал за ними это общее бойкое и лукавое свойство: способность злорадствовать, не переходя грань жестокости.

Или я вновь ошибаюсь касательно Клары? Может, она действительно жестока, и только? Или мне нравится подвергаться этой якобы жестокости с ее стороны, чтобы потом лицо ее озарилось добротой – так на лице сурового инквизитора порой мелькает сострадание?

Когда они разговорились, я в какой-то момент заметил, что Рейчел неприметно пытается привлечь мое внимание. Когда ей удалось перехватить мой взгляд, она качнула головой – раз, другой, очень быстро, как будто телеграфируя вопрос: «Кто она такая? Ты откуда ее выудил?» Я стремительно отвел глаза, мне не хотелось вступать в этот потайной диалог, но потом до меня дошло, что она обращается ко мне совсем с другим вопросом: «Это та самая, из-за которой ты вчера весь день хлюпал носом?» Я собирался было ответить: нет, то был другой человек – не хотелось, чтобы Рейчел, которая так хорошо меня знает, выяснила, что вчерашняя женщина-призрак сейчас сидит напротив нее. Не хотелось, чтобы она узнала про нас больше, чем знаю я: впрочем, на данный момент вряд ли ее догадка будет дорого стоить. Я заставил себя вернуться мыслями к вчерашнему телефонному разговору – к нашему беглому блаженному постыдному секрету, когда голос ее коснулся моего уха своим опушенным дыханием, а потом замер на краешке моей кровати, когда она произнесла: «Можно, если хочешь». Теперь, глядя на нее, я все думал, что, наверное, не было тогда причин так уж сильно радоваться – ничего не случилось, а если и случилось, то лишь помаячило в полусне, а потом на исходе ночи исчезло без следа – мы ведь оба сейчас делаем вид, что это всего лишь сон, который просто приснился другому. На меня накатило растущее чувство тревоги, когда я сообразил, что эта сущность, которую я лелеял всю неделю, никому про нее не говоря, – всего лишь пузырь, проткнуть который способен первый же любопытствующий взгляд. Неужели я вновь потерял Клару? Теряю прямо сейчас, попусту расходуя время, отпущенное нам в «Старбаксе»? Или я постоянно готов к этой утрате – ибо я как бы отправлен в бессрочный отпуск, а значит, живу заемным временем, отданным в заклад?