Разговор становился явно неприятным; но трудно было его смаху прервать.

– Это почему же? – сухо осведомился я.

– Неужели вам не ясно? Во-первых, она из старой дворянской семьи…

– Собственно говоря, я тоже! – пожал плечами я.

– Ну, уж, оставьте! – хихикнула мегера, – какие еще могут быть подсоветские дворяне! Все ведь знают, что вы – из ди-пи! – сколько презрения старые эмигранты умели вкладывать в это коротенькое искусственное слово известно только тем, кому с ними приходилось общаться. – И потом, – с торжеством добавила она, – советские власти специальным указом дворянское звание аннулировали.

– В отличие от вас, – парировал я, – на декреты большевиков я плюю с высокой колокольни.

Моя собеседница перешла в атаку с другой стороны:

– Во всяком случае, вы больше чем на десять лет старше нее.

Это меня больше всего остального задело и ранило. Но ей, очевидно, аргумент как раз не представлялся очень убедительным, и она перешла на другое:

– А главное, – у вас нет никакого общественного положения и даже никакого постоянного заработка! Неужели вы смеете думать, что…

Я, в конце концов, всерьез разозлился.

– Знаете что, Марья Антоновна? Вы бы не лезли ко мне с непрошенными советами, в коих я не нуждаюсь. Вы ведь не мать Марины и, сколько я понимаю, не ее отец!

– Да, но я старая знакомая их семьи! Тогда как вы появились в их доме совсем недавно.

– Жаль, что у них есть такие знакомые как вы! – бросил я ей в лицо. – Мне вы знакомы мало, и принимать от вас ни поучения, ни приказания я не намерен! Катитесь с ними в преисподнюю, – докончил я.

Женщина побледнела от злости.

– Вы увидите, что вам со мною придется считаться! – произнесла она мне в спину угрожающим тоном, когда я уже удалялся большими шагами.

Взглянув через плечо, я заметил, как ее фигура исчезла на спуске к двери, как две капли воды похожей на ту, которую я накануне отворил…

Не успел я дойти до станции метрополитена, как вдруг мою грудь пронзила острая боль, точно от удара шпаги. Воображение отчетливо нарисовало мне восковую статуэтку и прокалывавшую ее вязальную иглу.

Я пошатнулся и опустился на подножие пьедестала статуи Дантона.

– Что с вами? Вам дурно, сударь? – участливо спросил прохожий старичок.