Значит ли это, что Леонтьев, цепляясь за формы жизни допетровской Руси, сам хочет жить при лучине, в избе, без паровозов и телефона, без суда и, главное, без вызывающего его ярость равного для всех человеческого достоинства, dignité de l’homme? Значит ли это, что он хочет жить немытым и бесправным холопом?

Конечно, нет!

Он очень чуток к человеческому достоинству, готов драться за него на дуэли – но речь идет о достоинстве примерно полупроцента жителей России. Он любит комфорт и удобство – но для себя лично и крохотной группы его братьев и сестер по классу. Чтоб дома было тепло, натоплено, сыто, вымыто – а мужики пусть всё это обеспечат.

Ради этого можно проклясть пар и электричество, телефон и суд присяжных, железную дорогу и ненавистный пиджак.

Какая-то травмированная самооценка видна в этих криках о «цветущей сложности» феодального мира. Невыносимо, когда человеческое достоинство, электрический свет и билет на поезд есть практически у всех, а не у тебя одного.

Вот я и думаю: в своей ненависти к паровозу и пиджаку – он дурак или сволочь?

Такой вопрос у меня возникает всякий раз, когда я вижу консерватора, проклинающего движение времени, призывающего нас вернуться то ли в допетровскую Русь, то ли во времена первых пятилеток. Разумеется, он мыслит себя большим боярином или наркомом, который проскочил через все чистки. Не всякий дурак – сволочь. Но всякая сволочь в исторической перспективе оказывается дураком.

* * *

Скандал с Литтеллом. Тот редкий случай, когда все неправы. Неправо издательство, не только вырезавшее около 20 страниц текста романа Литтелла «Благоволительницы», но даже не поставившее его об этом в известность, пускай даже в уведомительном порядке, после выхода книги в свет. «Да, кстати, мы тут около 20 страниц сократили, но не одним куском 20 страниц вырезали, а по строчкам, по абзацам». Неправо издательство еще и потому, что, когда его уличили, оно не сказало: «Ой, пардон, извините» – а встало в позу. Типа, «резали и будем резать».

С другой стороны, неправ и Литтелл – в форме выражения своего гнева. Он сказал: «Вы напечатали не мой роман, а какой-то другой роман!» Ну полноте! Из более чем 800 страниц изъять малыми кусочками 20 страниц – это все-таки не «чужой роман» получается. Не надо преувеличивать. Историк Некрич говорил, что хорошую научную статью невозможно искалечить цензурой – главная мысль всё равно останется.

С третьей стороны, нет такого самого суперклассического текста, который был бы переведен ну прямо тютелька в тютельку. Всегда есть какие-то либо расширения, либо сокращения. Маленькие, разумеется. Небольшие. Скажем так, приемлемые… Но тут вступает в действие известная апория: какое зернышко превращает горсть в кучу?