Догорела увертюра, и Тагерт услышал благодарное безмолвие трех сотен зрителей и тишину пока еще пустой сцены, где над морем расстеленной голубой ткани паслись розовые овцы картонных облаков, расписанные Леней Фримом. В этой тишине из-за кулис медленно показался нос черной галеры, которая косилась в зал огромным египетским глазом, выведенным на корабельном носу. Парус слегка колыхался от сквозняка. На кирпично-красном полотнище паруса вздрагивал греческий воин с коротковатыми ногами и круглым щитом. Над его головой парила слегка перекошенная сова. Четыре пассажира тащили ладью к середине сцены, всем видом показывая, что это ладья везет их.

Наконец судно остановилось. Долговязый юноша в накладной бороде, на котором тога выглядела парусиновым чехлом, поднялся в полный рост и низким голосом принялся жаловаться на судьбу. Юноша горестно потрясал веслом, воздевая его к небу, и рассказывал о кознях богов, которые ставят над греками бесчисленные опыты. В зале вспорхнул первый смех. Длиннобородый юноша был Одиссей, чьи спутники вполголоса ворчали на вождя, когда тот отворачивался. Но стоило Одиссею повернуться к товарищам, на их лицах моментально учреждалось выражение подобострастного восхищения.

Сергей Генрихович понимал, что большая доля зрительского смеха приходится на узнавание однокашников, столь забавно преображенных гримом и костюмами. И все же зал смеялся именно тем репликам, тем жестам, какие и сам Тагерт считал смешными, так что к концу первого акта он почти перестал волноваться. После каждого монолога, танца богинь и сирен в зале вспыхивали веселые аплодисменты. Не удержавшись, Тагерт на несколько секунд обернулся к зрителям. Среди всеобщей живости выражений он заметил, с каким вежливым бесстрастием глядит на сцену первый проректор Елена Викторовна Ошеева.

К середине спектакля между сценой и залом возникло то чувство взаимного родства, какое случается на сходке старых друзей. Точно у всех есть общее любимое прошлое, все знают и насмешливо смакуют чудачества друг друга и еще в разгар пирушки отгоняют мысли о том, что рано или поздно придется разойтись.

Плескались картонные волны, сверкали молнии из фольги, трепетал грубо расписанный парус. Какая волшебная чушь! – думал Тагерт. И как чудесна юность, чей кураж довольствуется такими убогими декорациями! Гера-Солодкина вместо «горячий вечер» сказала «горячий парень» – последствия шуток на репетиции. В зале ничего не заметили. Во время танца сирена Лиза снесла небольшую гору, часть собственного острова. Сердце Тагерта рухнуло, а зрители были счастливы, получив в подарок дополнительный комический номер.