Водовзводнов почти ничего не ел, Матросов, напротив, чувствовал нервный аппетит. Петр Александрович собирался спросить о здоровье собеседника, но удержался. Интересно, знает ли ректор, что Ошеева оказала ему любезность? Посоветовалась ли она с Водовзводновым? Едва он собрался задать этот вопрос, Игорь Анисимович его опередил:

– А ты знаешь, что «Советскую» гостиницу в Ставрополе снесли? А твой друг Федоусов перебрался в Сочи.

Матросов давно не получал вестей из Ставрополя, новость его опечалила, но как-то приятно опечалила. Она отвлекла его от скандалов в министерстве – с доверенными банками, с Деренковским, которого перехватили в самолете с иконами из музейных запасников (мошенник не нашел ничего лучше, как звонить из таможни ему, Матросову), отвлекла от будущего, в которое не хотелось ни двигаться, ни смотреть. Весть шла из прошлого, милого уже своей безобидностью и домашними, скромными масштабами.

– Прекрасный город Ставрополь, – сказал Петр Александрович с чувством. – Жаль, что пришлось оттуда уехать.

Водовзводнов быстро взглянул на товарища и ощутил острую жалость – и к Матросову, у которого явно неприятности на службе, и к давней поре, когда он и вообразить не мог, что все его мечты сбудутся, и, сбывшись, перестанут вдохновлять, – и жалость о прошлой дружбе.

– «Я встретил девушку, полумесяцем бровь», – вдруг тихонько напел-напомнил.

Матросов улыбнулся, не повернувшись к собеседнику. Предложил: «Выпьем за Ставрополь». Голос его сделался глуховат.

Глава 22 Две тысячи шестой

Глава 22

Две тысячи шестой

На следующий после премьеры день Тагерт шел в университет именинником, примеряя интонации сдержанного достоинства или благодарной иронии, с какими он будет принимать поздравления студентов и преподавателей. Однако встреченные студенты и преподаватели приветствовали Сергея Генриховича, как во всякий другой день. Никто не остановил его, чтобы поговорить о вчерашнем спектакле, никто не просил автограф, ни у кого не потеплели глаза, а если и потеплели, то не от воспоминаний о «Счастливом Одиссее».

Что же, с горечью подумал он, надо возвращаться к привычным делам: подготовке к докладу в МГУ, подсчету нагрузки, заседанию секции, – да мало ли дел у преподавателя! Праздник окончен, размышлял он, мгновенно позабыв обо всех тревогах и неприятностях постановки. Сыграть спектакль второй, третий, четвертый раз? Здесь, в университете, все, кто хотел, его увидели. Ректора не было на премьере, стало быть, и на второй раз не придет. Гастроли? Когда? Куда? Как вообще это происходит?

Написать еще одну пьесу? Поставить еще один спектакль? Теперь горечь даже доставляла ему удовольствие. Из-за поворота вышли Полифем-Илья и Гриша Куршев. При виде Тагерта Полифем просиял и за несколько шагов до встречи нес перед собой руку, протянутую для пожатия, наготове. Пожимая маленькую крепкую ладонь студента, Тагерт ощутил радостное облегчение: премьера не приснилась или по меньшей мере приснилась не ему одному. На пороге аудитории он уже улыбался: возможно, хотя бы один из пришедших на пару был вчера на спектакле.