Тагерт ткнул кулаком в выключатель. «А!» «Зачем!» – протестующе закричали, жмурясь на свету, боги, нимфы и герои. Костя, Марьяна, Алевтина – все они теперь принадлежали этой компании и смотрели на Сергея Генриховича как на чужака.

– Тихо! Внимание! Ваши зрители уже в зале. Через пять минут – начало вашей новой жизни. Небывалый успех! Смех, слезы…

– Именно что слезы, – буркнул Макс Шипунов.

– …Аплодисменты. До конца жизни мы будем помнить этот вечер. Да, здесь нет профессиональных артистов. Но разве это мешает сделать все настолько хорошо, насколько мы сможем? На пределе сил! За гранью того, к чему привыкли. Эти полтора часа мы будем жить той судьбой, о которой и не мечтали.

Тагерт видел, как блестят глаза актеров и знал, что говорит именно то, о чем сейчас все хотят слышать.

– Вот что. Сойдитесь в круг. Все, все сюда! Соедините руки. Это важно!

В центре круга собралось соцветье рук разной степени тонкости и бледности.

– Теперь, по моему знаку, мы превратимся в одно целое. Синхронизируем наши пульс и дыхание. Смотрите! Сейчас каждый возьмет тихо самую низкую ноту, какую только может. Басом! Потом медленно – и все громче – ведем голоса наверх, к самой верхней ноте, какую только сможем взять.

– До писка? – уточнила Марьяна.

– До визга. Поросячьего! И вот на этой высоте у нас уже будет общее дыхание, появится общий пульс, единый смех… И так далее.

Артисты, улыбаясь, переглядывались. В гримерке душно пахло утюгом и по́том. «Ну, начали!» Продолжая держаться за руки, ряженые мальчики и девочки тихо загудели, затем голоса поползли по взлетной полосе, оторвались от земли:

– А-а-а-а-а-а!

Стекла задрожали от объединенного вопля двадцати душ. И действительно, что-то переменилось: взгляды? ожидания? температура тела?

– Ну, с богом, небожители! Пошли!

Держась за руки, в обнимку, пританцовывая, стайка богов, героев, сирен полетела по финансово-юридическим коридорам. Через небольшую дверцу, ведущую за сцену, впорхнули в зал. Занавес колыхался от волн доносящегося снаружи гула. Прошипев последние указания и перекрестив актеров на католический манер, Сергей Генрихович вышел из-за сцены и вернулся в зал через главные двери. Громовержец Миша, белой молнии подобный, исчез вместе с фольговым жезлом, на его месте дежурил Нуанг Кхин. Когда он выглядывал в коридор, его лицо делалось драконьим и злым, а когда обращался к залу – лягушачьим и приветливым. «Вот где актерский талант пропадает! – подумал Тагерт. – Хотя почему же пропадает?»

Теперь зал – точно по волшебству – был забит до отказа. Очевидно, большинство зрителей явилось в последний момент. Там, где обычно помещались два человека, теснились трое, люди сидели на ступеньках проходов в амфитеатре, толпились на балконах. При появлении Тагерта раздались аплодисменты и свист. Криво поклонившись, тот уселся за звукорежиссерский пульт и плавно поднял рычажки громкости до нужной отметки. Пульт корабельно светился зелеными огоньками, готовыми к верной работе. Вздохнув, Тагерт нажал кнопку. Огромные черные колонки щелкнули, шевельнулись первые такты увертюры. Тихие, вдумчивые стежки виолончелей, словно черные ладьи по закатной глади моря или царская процессия, движущаяся по огромному, освещенному горящими масляными светильниками храму. Первый, пока осторожный бой басов – и где-то далеко-далеко разгораются скрипичные огоньки. Светлее, сильнее, и вот на каком-то шаге музыка окончательно просыпается, встает в полный рост, блистая торжественной медью, искрясь рябью арф, таща за собой, точно Гулливер, огромный флот душ, тоже пробуждающихся к новому, небывалому, что раскрывается вместе с клюквенным бархатом занавеса и за ним. Медленно покачиваясь, занавес разошелся и повлек к стенам складки – вертикальные волны нездешнего прибоя.