Возбуждение нарастает с каждой минутой. Актеры, нарядившиеся в тоги, загримированные, с подведенными бровями и подкрашенными губами, в нарушение предписаний то и дело выходят в коридор с таким невозмутимым видом, точно наряжаться в тогу и красить губы для будущего прокурора или банкира – самое обычное дело. Встретившиеся студентки оглядываются, прыскают со смеху, перешептываются – и довольные актеры возвращаются в комнату.

Взволнованы не только актеры и режиссер. Уже неделю по всему университету расклеены афиши и летают слухи, готовятся списки приглашенных гостей, из зала, где обычно звучит голос лектора, сонно докладывающего о документообороте на госпредприятиях, сочится странная музыка.

Придут ли зрители? Музыкальный спектакль, комедия из древнегреческой жизни, кому это может быть интересно, кроме актерских младших сестер? Явится ли руководство? У всех важные дела, на днях открывается сессия, неловко отвлекать Водовзводнова, проректоров, деканов. Но и не пригласить нельзя: разве не ректорат выделил деньги – и немалые деньги – на закупку софитов, колонок, микрофонов, дорогих музыкальных инструментов? Разве не деканаты обеспечили труппу помещением для репетиций? Теперь надо показать, как театр распорядился этой помощью. Впрочем, не в одной отчетности дело. В душе Тагерта была не только тревожная подтянутость человека накануне суда или экзамена, но также – что греха таить? – ожидание славы. Он проходил через тот же контрастный душ ожиданий, что и любая актриса его театра. Предчувствия провала и триумфа цвели разом, поэтому время перед премьерой разом медлило и неслось галопом.

За полтора часа до начала спектакля закончились лекции. В зале лежала принужденная духота. Столы президиума смыкали строй, сурово заслоняя сцену. За высокими окнами вспархивали стаи снежинок. Кряхтя от натуги и ворча, рабочие в серых халатах разбирали столы. Радист Юрий Афанасьевич, проверяя микрофоны, произносил:

– Раз… раз… на матрас…

Электрик со стремянки выставлял в прожекторах цветные фильтры, так что один угол сцены окрашивался синевой июньской ночи, другой – ветренным закатом. В широком проходе, разделявшем партер и амфитеатр, явился звукорежиссерский пульт, семья черных проводов тянулась под темно-зеленый ковер, точно под землю. На скамьях первого ряда амфитеатра юноша в белоснежной тоге раскладывал листки бумаги с таинственной надписью: «Олимп не занимать. Ректорат и деканат».

Примерно за полчаса до начала в коридорах стали появляться гости – нарядные девушки и буднично одетые мужчины. Девушек было существенно больше. Очевидно, девушки куда более любопытны ко всему, что ведет к обновлению, росту, переменам. Или так: девушки всегда больше заинтересованы в знакомствах любого рода – с образами, идеями, людьми, вдохновением, включая знакомство других с ними самими: да, девушки склонны быть на виду. Выходя из зала, Тагерт мельком замечал на лицах гостей, чинно прогуливающихся в коридорах, то особое выражение, которое можно видеть у людей, слишком рано явившихся на спектакль, на свидание или у пассажиров на палубе не отплывшего парохода – выражение сдержанной готовности к чудесам.