Студенты ничего не знают о его борьбе, поражении, увольнении. У них своя жизнь, свои заботы. Уйдет он – придет другой преподаватель, лучший или худший. Студент и лучшему порадуется, и худшего переживет – мало ли плохих преподавателей, скучных предметов, невразумительных учебников?

И все же уйти молча, ничего не сказав, – как-то не по-людски. В эти дни, входя в аудиторию, он смотрел на учеников иначе: прощание многое открывает в тех, с кем прощаешься. Жаль, а впрочем, еще и забавно, что они ничего не знают. В среду он наконец решился. В конце третьей пары (в той самой группе, где училась Марина Уланова, похожая на ректоршу во дни цветущей юности), вздохнув, он обвел студентов торжественным взглядом и заговорил:

– Не по теме. Сегодня мне нужно сказать вам самые важные вещи. Видите ли, с будущей недели я больше не работаю в университете. Это будет не последний урок, не сведения о грамматике, даже не припасенная на случай житейская мудрость. Должен вам кое в чем признаться. Я имею в виду, это разговор о признательности. Обращаюсь к вам – то есть, с одной стороны, лично к вам, с которыми мы прожили вместе эти полгода… Да-да, и особенно к вам, Хотьков. Извините, никакой друг, никакая подруга не конкурент вашему телефону. Когда вы с ним распишетесь наконец, позовите нас всех на торжество, мы будем кричать «горько» и считать до ста. С другой стороны, к вам – это вообще ко всем первокурсникам, с которыми мы изучали латынь на протяжении двадцати лет. Их здесь нет, но во мне они живут, так же, как и вы, о чем и речь.

Я благодарен всем вам за то, что двадцать лет вы давали мне легко просыпаться к первой паре и каждый август томиться ожиданием начала учебного года. Вы учили меня держать удар, не щелкать клювом, из-за вас я разучился стареть и быть неинтересным. Всякий раз, входя в аудиторию, я встречаю… я встречал некий вызов: настолько ли ты силен, настолько ли умен, есть ли у тебя право проповедовать нам какие-то истины или ты просто пользуешься своим положением? Справишься ли ты с нами, если мы начнем жить в аудитории по-своему, не обращая на тебя внимания? Сможешь предложить что-то более интересное, чем наши эсэмэски, книжки под партой, игры в наладонниках? И, встречая этот вызов, иногда веселый, иногда ожесточенный, я должен был сделать или сказать что-то такое, что заставило бы вас принять всерьез меня, а главное – мою науку, которая без меня останется для вас сухой, непритягательной, непонятной. Такова моя роль – передать свой характер преподаваемой науке.

Вы заставляли меня становиться артистом, четко мыслить и излагать мысли языком, который понятен даже Хотькову, которого я сейчас посередине прощания выгоню за дверь вместе с его невестой…