– С какой еще невестой? – удивился Хотьков, на всякий случай оглядываясь по сторонам.

– Итак, спасибо вам – и всем моим студентам! – за радость жить среди все новых и новых лиц, которые так и остаются во мне, за наши открытия, подначки, за оттачивание во всех нас чувства справедливости, меры и юмора. За юность! За любовь!

Теперь он старался не смотреть им в глаза – боялся несочувствия. Напрасно. Студенты переглядывались огорченно, кто-то говорил: «Как же так?», кто-то: «Не надо, не уходите!» Володя Симонов спросил: «А что случилось?» Они были растеряны, не хотели его отпускать. На расспросы он сказал, что ему запретили преподавать по учебнику-словарю, он с этим не согласен и потому предпочитает уйти. Произнося эти слова, он чувствовал, сколько вопросов оставляет его объяснение, и понимал, что подробностей слишком много: начни распространяться, и превратишься в нудного мелочного педанта. А когда все закончилось, случилось странное. Расходились не сразу, некоторые напоследок толкались у стола, просили передумать, произносили какие-то приятно-прощальные слова. Чувствовались печаль и неловкость, некоторые студенты старались незаметно прошмыгнуть мимо, и Тагерт заторопился уходить. Но тут после всех подошла Марина Уланова, юный двойник Елены Викторовны Ошеевой. Она дождалась, когда остальные уйдут из аудитории и протянула что-то серое, мягкое, тряпичное, Тагерт не сразу понял, что это. Марина – так похожая на Ошееву! – посмотрела на него с каким-то материнским сочувствием:

– Знаете, Сергей Генрихович, я каждую неделю ждала этих пар. Вы, конечно, уже решили. Но если можно, останьтесь.

«До чего же они похожи!» – в который раз подумал Тагерт. Удивительное, неясное чувство охватило его: словно он оказался в потайном рукаве судьбы, где враги превращаются в друзей, где все его понимают, любят, ждут и откуда, разумеется, нельзя, просто глупо уходить. Оставшись в комнате один, он рассмотрел Маринин подарок. Это был пенал в виде тряпичной выдры с застежкой-молнией на мягком животе. Конечно, она решила подарить его в последний момент, это оказалось самая подходящая вещь из тех, что находились при ней: никто из студентов не мог предвидеть сегодняшнего расставания. Вытряхнула в сумку свои ручки, карандаши, разгладила шерстку и понесла ему. Хотела, чтобы он ее запомнил. Как же он был несправедлив, как однобоко воспринимал ее – да только ли ее?

Тагерт обвел взглядом опустевшую аудиторию – столы, исчерченные именами, инициалами, девизами, рисунками, скамьи, где десять минут назад сидели главные люди в его жизни. Вдруг он понял, как поступит с фотографиями из шкафа. Только бы успеть – ведь в пятницу ему придется сдать пропуск. Он еще раз взглянул на пенал-выдру и вышел из комнаты.