Тагерт набрал номер и на середине первого же гудка услышал веселый голос:

– Здрасьте, Сергей Генрихович. А когда следующая «Дефиниция»? Приведу вам пару новых фанов философии.

С приятной горечью Тагерт отвечал, что следующей «Дефиниции» не будет, что он ушел из университета и просит ему помочь попрощаться со студентами. Горецкий, ни о чем не расспрашивая, согласился сразу:

– Конечно, сделаю. А может, давайте соберем Союз студентов, организуем, не знаю, письмо или собрание?

– Нет, Миша, не надо письма, все уже решено, ничего не изменить. Как передать вам плакаты?

Дав отбой, Тагерт подумал: почему он не рассказал о запрете учебника? Почему не согласился на то, чтобы в его защиту выступили студенты из Союза? Если ты просишь студентов об участии во взрослом деле, почему не относишься к ним как ко взрослым? Но Союз студентов – это же в основном комсомольцы ректората. Только наивный Миша Горецкий может воображать, будто в конфликте Тагерта с начальством Союз примет сторону Тагерта. Стоит Мише обратиться к этой публике, он сам окажется за бортом, хорошо если только за бортом Союза. Ну а стоит ли тогда вообще расклеивать эти плакаты? Тагерт прошелся по комнате от окна к шкафу и обратно. Серое субботнее небо казалось пасмурным навсегда. Все-таки стоит. Молча исчезнуть теперь равносильно признанию, что его выставили за дверь и он послушно подчинился. Что выставили его не просто так, а за какую-то провинность: какую, они же и объяснят.

В понедельник рано утром они встретились на «Баррикадной» в центре зала. То и дело Тагерт отвечал на приветствие студентов, спешащих на пары. Они спешили, он нет. Спешил и Миша Горецкий, поэтому Тагерт передал ему свернутые в толстую трубку плакаты и обещал позвонить вечером. Горецкий старался выглядеть сочувственно, но не мог сдержаться и светился своей обычной дурашливой ухмылкой. Попрощавшись, Тагерт сел в поезд в сторону Кузнецкого моста: дальнейший путь лежал на Воробьевы горы, где он договорился о встрече с Тищенко, деканом юридического факультета, с которым они заканчивали МГУ в один год.

Выпавший накануне снег лежал на обочинах, но черный асфальт блестел подтаявшим льдом. По дороге ко Второму гуманитарному корпусу навстречу Сергею Генриховичу тоже попадались студенты, но никто здесь не узнавал его и не здоровался. Он шел по аллее мимо зимних яблонь, старых, знакомых еще со времен учебы. На ветке одного из деревьев висело красное яблоко. Как оно удержалось до декабря, несмотря на ветреные дни, птиц, перепад температуры? «Анахронизм, вроде латинского языка… Если зерно не упадет и не умрет, то останется одно… Ты бы еще шумерскую клинопись придумал изучать и преподавать. Но разве латынь бесплодна? Разве это не дело живых? Это как “Отче наш” – слова двухтысячелетней давности. Разве их пора забыть? А Exegi monumentum?[41]»