Он уже входил в тепло широкого вестибюля, но все еще думал о заледеневшем красном яблоке. Лифт вознес его на седьмой этаж, как прежде возносил на десятый. И здесь его тоже не замечали ни студенты, ни преподаватели, точно он был невидимкой. К удивлению Тагерта, вопрос с переводом Лии решился мгновенно, правда, с потерей года. Не беда: повторение – мать наук. Прощались, пожали руки, половина Тагерта уже покинула кабинет, как вдруг Тищенко что-то припомнил и воскликнул:

– Сергей Генрихович. Ну, супругу мы вам пристроили. А вы-то сами к нам не хотите?

Краснея, Тагерт вернул в кабинет обе свои половины и ответил:

– Хотеть, конечно, хочу. Лучшего места и не придумаешь. Только ведь по моей книжке вы преподавать не дадите…

– Помилуйте, а чем вам Козаржевский не хорош? Небось, сами по нему и учились в былые-то годы.

– Нет, у нас на классике был Соболевский, да и то недолго. А про Козаржевского слова худого не скажу. И никакого другого.

– Понимаю. Что ж, это решает завкафедрой. Надумаете – приходите. Как-никак родная мать-кормилица, не так уж мало преподавать там, где тебя учили, так ведь? – засмеялся Тищенко. – Так, так! Не поспорите.

Второй раз попрощались взмахами рук. Перед тем как покинуть корпус университета, Тагерт поднялся на десятый этаж, прошелся мимо аудиторий, но на кафедру заглядывать не стал – не хотелось снова обсуждать увольнение и перспективу перехода в МГУ. Здесь почти ничего не переменилось. Тот же запах картонной учености и жидкого кофе из буфета, те же прямоугольники дверных стекол и щербины на полу. Этаж классического отделения казался прежним телом, сброшенной кожей, втиснуться в которую уже невозможно.

•

Телефон звонил долго, но Тагерт, идя к дому с двумя сумками, ответить не мог. Едва отперев дверь, он поставил осевшие пакеты под ноги и вынул из кармана трубку, казалось, раскалившуюся от стольких звонков. Миша Горецкий ответил тотчас, словно не выпускал телефон из рук.

– Ну, Сергей Генрихович, я и попал! – Мишин голос звучал взбудораженно.

– Что случилось?

И Горецкий рассказал. Между первой и третьей парой у них окно, он взял в комнате Союза студентов ножницы, скотч и пошел по этажам. Первый плакат он наклеил на пятом этаже, в том крыле, где располагалось общежитие, а дальше стал спускаться вниз. Когда он прикреплял ватман рядом с кабинетом инспектора второго курса в юридическом деканате, к нему присоединился Дима Чучаев. Дима, как выяснилось, уже знал об уходе Тагерта. Последние два плаката Горецкий решил повесить рядом с лекционным залом и у гардероба. Но тут пара закончилась, народ повалил из зала, пришлось спуститься на первый этаж. У гардероба, пока Горецкий с Чучаевым наклеивали плакат, их обступили студенты. Эти ничего об увольнении не знали, принялись расспрашивать Мишу, а тот не знал, что сказать: Тагерт же ему ничего толком не объяснил. Впрочем, он бы и не успел – как из-под земли рядом выскочили Анна Богдановна и Тамара Рустемовна, инспекторши из юридического деканата. Они сорвали плакат, скатали в трубку, кричали, чтобы все расходились, а Мише велели подняться к декану. Дима Чучаев исчез. «В чем дело? У меня, между прочим, пара начинается», – возмутился Горецкий, но женщины затараторили, что сейчас не о парах надо думать, а о своей голове. Миша пожал плечами и не спеша пошел в деканат.