Воздействие «языческой» Античности, подчеркивает Делюмо, привело к интегрированию в христианскую культуру ценностей, к которым ранее относились с недоверием. Произошло переосмысление собственно христианства: «Критический разум повсеместно и открыто проявлялся в форме торжественного (от имени Евангелия!) протеста против недостатков Церкви» и против тех духовных и светских владык, которые, предаваясь злоупотреблениям, лишь провозглашали себя христианами. Этот протест зарождался, по крайней мере отчасти, в «глубинах океана христианства». Трагической ошибкой официальных властей оказалось стремление остановить репрессивными мерами этот «несокрушимый подъем критического духа»[734].

Но дело было не только в «ошибках» церковных властей или в «злоупотреблениях». Февр еще в 1920-х годах опровергал тезис, что критический дух Реформации «родился из злоупотреблений Церкви». Кризис, приведший к расколу христианского мира, был обусловлен глубинными процессами, в которых новые социальные явления сливались с духовными. В лице буржуа, писал Февр, на авансцену вышли «люди с разумом ясным, логическим, точным», инициативные и способные к риску, образованные и знающие цену образования, уверенные в себе и «прочно сидящие на своих землях, в своих домах, на своих сундуках». Как могли они принять, задавался риторическим вопросом историк, «религию чисто церковную и формалистическую», «религию авторитета, послушания и непонимания[735]»?

Робер Мандру, обращаясь к Возрождению у Мишле, находил, что смысл введенного им понятия – Освобождение Человека. То была эпоха «беспрецедентного прославления сил освобождения индивида… От Италии до Нидерландов, от Испании до Германии дул один и тот же ветер свободы и величия человека». Новое мышление пришло с расширением горизонтов мира: «Морская экспансия Европы на трех океанах… значила не меньше, чем чтение Цицерона… Эта жажда знаний, это страстное желание открыть все, что огромный мир был готов показать изумленным европейцам, распространялась и на Античность». При этом Возрождение явилось движением вперед, а отнюдь не простым возвратом к Античности[736].

Мандру обращал внимание на выдвижение в эпоху Возрождением новой интеллектуальной элиты. Интеллектуальные кадры расцвета Средневековья – каноников капитулярных школ, университетских мэтров – сменило «поколение гуманистов», которые, находясь вне традиционных школ, на нерегулярных собраниях в домах наиболее богатых членов своих товариществ учительствовали перед людьми, влюбленными в словесность. «Сама литература, от Ронсара до Рабле, полна следов этого обучения и… работала ради успеха того же дела». Творения гуманистов находили своего читателя, число их книг множилось. Уже в 1528 г. оно превысило в Париже число религиозных сочинений – 134 против 93, а в 1549 г. этот перевес составлял уже 204 против 56[737].