Мои подруги мечтают об образовании, другие — о самом понятном женском пути — замужестве. Я счастлива, что с самого начала мне удалось определиться со своим дальнейшим курсом. Все равно, приведет ли он к вершинам или к бездне, — я хочу пожертвовать своей жизнью ради искусства[1710], [1711].

Другим (помимо творческого) путем профессиональной реализации женщины может быть медицина. Этот выбор также символичен, поскольку направлен на профессиональное, углубленное изучение человеческой физиологии; для героинь это также способ понять свое тело. В женской прозе приобретение опыта означает прежде всего опыт общения со своим собственным телом — более значимый, чем сексуальный опыт общения с мужчинами: «Да бывают моменты, когда я чувствую себя лишь животным, самкой… И никакие доводы рассудка или усилия воли не в состоянии заглушить этого властного зова тела»[1712].

В желании понять, что делать с телом, героини охотно примеряют образ гетеры, роковой женщины, — образ, в котором акцент делается на телесности и сексуальности. Частотным в женской прозе (русской, латышской, французской)[1713] становится мотив женщины, разглядывающей себя в зеркале:

Перед отъездом из дома я задержалась на минуту перед зеркалом. ‹…› Передо мной была высокая, стройная женщина, затянутая в блестящий золотистый шелк, плотно облегавший гибкие линии тела… «Саломея», — произнесла я, усмехнувшись своему отражению[1714]; Затем она надела синее школьное платье с черным фартуком и посмотрела в зеркало: «Ничего. Ровный, прямой нос и такие безмятежные глаза. О, больше, чем ничего»[1715], [1716].

Перед отъездом из дома я задержалась на минуту перед зеркалом. ‹…› Передо мной была высокая, стройная женщина, затянутая в блестящий золотистый шелк, плотно облегавший гибкие линии тела… «Саломея», — произнесла я, усмехнувшись своему отражению[1714];

Затем она надела синее школьное платье с черным фартуком и посмотрела в зеркало: «Ничего. Ровный, прямой нос и такие безмятежные глаза. О, больше, чем ничего»[1715], [1716].

Среди завершений сюжетной линии в латвийских женских романах инициации 1920–1930-х годов преобладает сюжет неудачи: теоретические построения идеальной женской судьбы не выдерживают испытания реальностью (исключением является лишь роман Балоде). Героиням не удается реализовать себя на желаемом профессиональном поприще и обрести финансовую самостоятельность. Они либо остаются одинокими, готовыми к последнему отчаянному шагу — к суициду (героиня Тасовой), либо признают, что наилучшей для них является традиционная роль жены и матери (героини Аренс, Ниедре, Казаровой): «Единственное естественное призвание женщины — быть прежде всего матерью и женой. И горе той, которая невольно или сознательно уклоняется от этого прямого назначения! Она обрекает себя на неизбежные муки… От них не спасут ни наука, ни искусство, ни работа на каком бы то ни было поприще», — говорит героиня Аренс[1717]. Героиня Ниедре отказывается от обеспеченной жизни в городе и возвращается в деревню к мужу-механику и сыну. В романе Казаровой, написанном уже ближе к концу 1930-х, героиня без внутренних метаний принимает женское предназначение, которое она считает традиционным, и следует ему вопреки страшной исторической трагедии. В ситуации революции, Гражданской войны, вынужденной эмиграции она — восемнадцатилетняя молодая учительница, не снимающая форменное платье гимназистки, — остается единственной хранительницей родового поместья и видит себя глазами влюбленного в нее мужчины: «Ваше назначение жить, быть любимой и давать счастье другому, а не заниматься такой ерундой, как эти тетрадки»[1718].