После целого ряда неуспешных попыток выстроить свою судьбу согласно идеальным, идиллическим девическим планам, героини романов Тасовой, Аренс, Ниедре возвращаются (временно или навсегда) на лоно природы или в провинцию:
Деревня и восстановила мои силы окончательно. ‹…› Здесь, на лоне природы, среди роскошных лесов, озер и полей, я поняла истинный смысл жизни… Я поняла, какое наслаждение жить ради самой жизни. Жить ради синего неба, жить ради яркого солнца ‹…› Не в такой ли жизни у природы и в здоровом труде залог истинного счастья?! Город! Я боюсь его! В его нездоровой жизни отрава![1690]
Деревня и восстановила мои силы окончательно. ‹…› Здесь, на лоне природы, среди роскошных лесов, озер и полей, я поняла истинный смысл жизни… Я поняла, какое наслаждение жить ради самой жизни. Жить ради синего неба, жить ради яркого солнца ‹…› Не в такой ли жизни у природы и в здоровом труде залог истинного счастья?! Город! Я боюсь его! В его нездоровой жизни отрава![1690]
Из городской тюрьмы возвращается в деревню героиня романа «Красная ваза», который заканчивается описанием родного поселка Айны, где она остается жить с мужем и ребенком: «Она не вернется в тюрьму, из которой сбежала!»[1691], [1692]
Для выделяемого нами жанра женского романа воспитания принципиально важно, что граница между детством и взрослостью не определяется только биологическими рубежами (о которых говорит М. Мид) и не сводится лишь к сексуальной инициации (на которой делают акцент авторы-мужчины). В «мужских» текстах о гимназистках последовательно проводится мысль о женской инициации как о нарушении запрета (потеря девственности) и о безусловной наказуемости такого поступка. Инвариантный сюжет этих текстов таков: сексуальная инициатива юной гимназистки ведет ее и/или соблазненного ею мужчину к гибели — буквальной или нравственной. Этот сюжет реализован в хрестоматийном рассказе И. А. Бунина «Легкое дыхание» (1916)[1693], в пьесе Л. Райкина «Люсси: из жизни гимназистки наших времен» (1914), в рассказе П. Розита «Шекспир и Руфь» (1931). В этих произведениях гимназистка предстает в образе падшего ангела, чья внешняя красота и чистота сопрягаются с абсолютной внутренней испорченностью. В мужских текстах нередко проводится мысль о неконтролируемой женской сексуальности и, как следствие, о необходимости ее волевого подавления (а не сублимации в социальный опыт, что происходит в ритуалах мужской инициации)[1694].
В отличие от авторов-мужчин, для авторов-женщин биологические рубежи перестают быть вехами, знаками перехода в иное состояние. Героиня Аренс в начале романа — девятилетняя девочка, гимназистка подготовительного класса, — уже осознает свою женскую сущность, проявляющуюся в желании нравиться взрослому мужчине: «Вспоминая теперь мои переживания того времени, я прихожу к заключению, что в моем чувстве к нему было уже кое-что от настоящей женской любви… Как знать, быть может, в маленькой девочке он любил образ женщины, которую в девочке предугадывал»[1695]. Однако потеря ею девственности не знаменует перехода в новое состояние: «И это все? Все, к чему все стремятся, из-за чего столько борьбы? Теперь я женщина. Какая же разница? Какое разочарование! Это называется перейти в действительную жизнь, это называется пользоваться ею? Неужели?»[1696] Потеря девственности как неудачный сексуальный опыт воспринимается в значении утраты внешней чистоты, что менее значимо по сравнению с чистотой внутренней: «Следовательно, самое важное вовсе не в физической невинности, а именно — в душевной, в ней самой, во всем существе ее. Ее смех, ее взгляды, ее слова казались ему (любимому мужчине. —