Когда Наполеон приближался к Лиону, Фуше требовал у короля аудиенции для изъяснения некоторых важных дел. Людовик отказал ему в свидании и вместо оного отправил к нему двух дворян для узнания его предложений. Фуше напомнил королю о предстоявшей опасности и обещал, на некоторых условиях, остановить успехи Бонапарта; посланные спрашивали, в чем состояли средства, кои хотел он употребить для сего дела; он не заблагорассудил открыть их, однако же ручался за их действительность. Одно из условий, предложенных им, состояло в том, чтобы герцога Орлеанского наименовать главнокомандующим всех войск, а ему вверить главное внутреннее управление. Это предложение было отвергнуто; но особа, от которой я слышал сей анекдот, уверяла меня, что Фуше мог сдержать свое слово.

Получив отказ, герцог Отрантский соединился со своей партией и приступил к заговору.

В следующем письме буду я говорить об армии: положение оной при Бурбонах заслуживает особенного внимания.

Прощай, любезный друг, не забывай обо мне.

ПИСЬМО IV

ПИСЬМО IV

К нему же

Последнее письмо мое окончил я некоторыми замечаниями насчет конституционистов или либералов, которые по разным причинам противились мерам Людовика XVIII, не имея, впрочем, никакого намерения способствовать видам Бонапарта. Их, вероятно, поддерживала партия недовольных явным присоединением армии к генералу, под предводительством которого она столько раз побеждала. Никто не умел так искусно снискивать и сохранять приверженность войска, как Бонапарт; осторожный и строгий в словах, суровый и неприступный в обхождении с другими подданными, он всегда готов был играть роль доброго товарища с солдатами, выслушивать их жалобы, исправлять проступки и даже принимать советы. Такая доступность ограничивалась чиновниками низших классов; с маршалами и генералами он был столь же горд и скрытен, как и с другими подданными. Таким образом, стараясь привязать армию к самому себе, он не возвышал ни одного любимца из опасения лишиться ее преданности. К сим причинам личной привязанности солдат, столь глубоко укорененной и искусно поддерживаемой, должно присоединить их уверенность в его воинских талантах, обнаружившихся с таким блеском и соединивших на обширном поприще побед его могущество со славой французского оружия. Беспрерывному ряду блистательных успехов они могли бы противоположить бедствия войны испанской, злополучную ретираду из Москвы, поражение при Лейпциге и другие последовавшие за тем несчастья; но, как французы и как солдаты, они мало расположены были к тому, чтобы остановить взор свой на сих тенях, помрачавших картину; к тому же национальная гордость их всегда находила причины к оправданию всех неудач. В Испании не сам Бонапарт предводительствовал войском, в России самые стихии сражались с ним; при Лейпциге он был покинут саксонцами; во Франции же изменил ему герцог Рагузский. Большая часть тех солдат, которые в 1814и 1815 годах составляли ряды французской армии, находилась в плену в продолжение последних кампаний Бонапарта; почему они знали его не иначе, как победителя при Маренго, Ульме, Аустерлице, Йене, Фридланде и Ваграме. Ты, я думаю, не забыл, с каким восхищением пленные французы на ставке в **** говорили о воинской славе императора и признавались, что руки их могут служить Бурбонам, но сердца преданы Бонапарту. Даже радость их при возвращении в отечество отравлялась той мыслью, что сим они одолжены были низвержению императора.