Первым поводом к неудовольствию были жалобы высшего дворянства и духовенства.

При утверждении Карла II английские дворяне, участвовавшие в революции по вине отца его, были совсем в ином положении, нежели французские эмигранты. Некоторые из них пали на поле сражения, другие погибли на эшафоте по приговору самовластного похитителя; но большая часть обедневших от сборов и конфискаций находилась еще при своих землях и пользовалась правами собственности; их влияние, хотя и слабое, было заметно, и если бы они соединились в одну отдельную партию, то могли бы поддержать свои требования. Но чрезвычайное благоразумие и откровенность Ормонда, Кларендона и других главных начальников разрушили план обманчивого и гибельного их предприятия. Опасность от противоборства заранее не была объявлена народу республиканцами; он узнал о ней уже из манифеста роялистов, в котором они отрицались от всякого мщения и самолюбивых замыслов и приписывали все свои бедствия не особенному какому-либо классу граждан, но гневу Всемогущего, который ниспослал на главу их наказание, как за собственную вину их, так и за погрешности всего народа.

Таково было объявление английского дворянства в сей перелом.

Французские же дворяне, пережившие восстановление Бурбонов, не имели никакого влияния; несмотря на то они объявили требования, гораздо важнейшие, нежели английские аристократы при утверждении Карла II. Конечно, несправедливо обвиняют их, будто они ничему не выучились и ничего не забыли во время продолжительного своего изгнания. Однако должно удивляться их желанию составить собой особенный класс, отличный по своей верности и страданиям за короля.

К сим смешным требованиям французских эмигрантов присоединилась совершенная невозможность поддерживать оные: многолетнее изгнание прервало все сношения их с отечеством. Они разделились на многие классы, и старые изгнанники, покушавшиеся восстановить трон королевский оружием, взирали с презрением и ненавистью на новых, коих извергало каждое потрясение Французской революции. Из них мало было людей с отличными талантами; изгнанные в зрелых летах уже состарились; бежавшие же из Франции в юном возрасте, находясь долгое время между иностранцами, не знали нравов и обычаев своего отечества; и вообще ни те ни другие не имели практической опытности в делах общественных.

Итак, в сей партии не было мужей, отличных по своему происхождению; верности и особенной преданности к Людовику XVIII; он не мог избрать из них деятельных агентов для производства общественных дел. Между ними находились многие, достойные украшать двор, а не защищать его. Но должно ли удивляться, что люди, разделявшие бедствия своего монарха и явившие столько усердия и преданности к его особе, были приближены к нему при перемене счастья? Должно ли удивляться, что Людовик, взойдя на трон, сохранил любовь доброго и признательного государя к тем из своих подданных, которые соединены были с ним: