– Мы все видели, как она вышла из машины вместе с мужчиной. Она даже улыбнулась и поздоровалась с моей матерью. Мама тут же увела нас в дом, громко хлопнув дверью. Афелуат аж весь покраснел!

– Сами вы хороши.

Я и не знала, что вчера, перед тем как они вошли к нам в дом, разыгралась такая нелепая сцена, и была неприятно поражена.

– Говорят, она не мусульманка, а католичка! Такие люди после смерти попадают в ад.

Я молча смотрела на Гуку, не находя слов, чтобы ее вразумить. Я вышла вместе с ней за дверь и увидела Хамди, как раз вернувшегося с работы. Испанская военная форма неплохо гармонировала с его сединой и загорелым лицом; выглядел он весьма внушительно.

– Сань-мао, не хочу с тобой ругаться, но мои дочки почти каждый день к тебе шастают, я надеялся, ты научишь их чему-нибудь путному. А вышло что? Вы свели дружбу с этими сомнительными субъектами, как же я могу позволить дочерям с тобой общаться?

Эти жестокие слова оглушили меня, как пощечина. Я густо покраснела и не знала, что ему ответить.

– Хамди, ты больше двадцати лет работаешь на испанское правительство. Тебе полагалось бы смотреть на вещи чуть шире. Времена меняются…

– Времена меняются, но традиции и обычаи сахрави остаются прежними. Вы – одно дело, а мы – совсем другое.

– Саида вовсе не дурная женщина, Хамди. Ты ведь человек в летах и должен понимать это лучше других…

Меня разбирала такая злость, что я даже договорить не смогла.

– Что может быть позорней, чем предать религию своего народа? А?

Топнув ногой, Хамди ушел в дом, уведя за собой склонившую голову Гуку.

– Старый болван! – выругалась я и тоже ушла в дом, громко хлопнув дверью.

За ужином я не выдержала и рассказала обо всем Хосе.

– Сколько же нужно времени и терпения, чтобы приобщить этот народ к цивилизации!

– Партизаны ежедневно твердят по радио, что рабам дадут свободу, а женщинам – образование, но эти люди слышат только про независимость, а об остальном и знать не желают.

– Партизаны? По какому радио? Почему же мы не слышали?

– Это вещание на хассанийском наречии с алжирской границы, все здешние каждый вечер его слушают.

– Хосе, сколько еще, по-твоему, все это будет продолжаться? – озабоченно спросила я.