Он как раз закончил, как вдруг на пороге кухни появилась его супруга. В халате. Халат был новый. Она покупала много одежды. До сих пор. Она протянула к нему руку.

— Мурашки, — сообщила она. — Видишь? Гусиная кожа. Вот как я тут мерзну. Что, нельзя включить отопление?

Он коснулся ее руки и убрал кошелек.

— Когда ты вернешься? — спросила она.

— Ночью в воскресенье. Хочу доехать из Франкфурта без остановок. Самолет у них в восемь вечера, так что в семь я наверняка уже их провожу, помашу и поеду домой.

— Да, в семь ты их уже проводишь, — сказала она. — Чего там провожать, пара минут. И мы снова останемся одни, Йорген. Нам придется справляться вдвоем.

— Ты о чем?

— Останемся вдвоем, я так и сказала. Будем снова àdeux[8]. Как раньше.

— Как раньше? Àdeux?

Он вышел в коридор. Тирза спустилась по лестнице, забрала из кухни свой багаж и вынесла за дверь.

— Твой друг еще не приехал, — сказал Хофмейстер. — Зачем тебе стоять на улице? Там дождь.

— Я не под дождем.

Он взял ее рюкзак и отнес в «вольво».

— Господи, какая тяжесть! — крикнул он. — Что ты туда запихнула? Чей-то труп?

Он открыл багажник, аккуратно разместил там рюкзак и остался стоять согнувшись. Как будто ему нужно было еще что-то поправить, переложить пилу или переставить мешок с семенами. Но он просто не хотел, чтобы его дочь видела, как он вот-вот сломается. Ведь это с ним происходило, как со старым автомобилем: он готов был вот-вот сломаться.

Немного собравшись с силами, он вернулся на кухню и отнес в машину свою кожаную сумку. Старую потертую сумку, которая принадлежала еще его отцу.

Его супруга тоже вышла на порог.

Теперь они стояли у двери все втроем. Как единое целое, как — для этого не было другого слова — как семья. Семья, которая еще раз собралась на пороге.

— Мне холодно, — заявила супруга Хофмейстера. — Это не лето. Это что, лето, по-вашему? Это зима, а не лето.

— Иди наверх, — сказала Тирза. — Давай уже попрощаемся, и можешь идти. — И поцеловала мать в обе щеки.