– Давай на другую сторону перейдём, дорогой Альберт Викторович, – сказал он.

Скуратов, мысленно чертыхаясь, потянул его на другую сторону. Там было больше солнца и духоты и бетонный борт был теплее. Многожён Шавкатович пригрелся и вдруг заметил, что раздувается и что его сильнее тянет вверх. Скуратов наблюдал за ним с опаской. Через несколько минут натянутая верёвка почти поднимала Скуратова.

Множество неизвестных науке веществ забурлило в Многожёне Шавкатовиче, и от прилива новой энергии его глаза выпучились. Подъёмная сила так тянула Скуратова вверх, что он едва удерживался, с трудом переступая на носках.

– Вверх прыгай! – крикнул Многожён.

Скуратов подпрыгнул, и они воспарили наверх.

– Как замечательно вы это делаете, Многожён Шавкатович! – повизгивая от страха, сказал Скуратов.

Многожён самодовольно молчал.

– Как хорошо, что я знаком с вами! – продолжал Скуратов, вращаясь на туго натянутой верёвке и с ужасом глядя на удаляющуюся землю.

Но Многожён его больше не слушал. Они приподнялись над палубой, и Скуратов, исхитрившись, уцепился за поручень.

Цель была рядом. Она влекла к себе Многожёна Шавкатовича, который томился от предвкушения.

Скуратову стало труднее его тащить – Многожён Шавкатович сильно тянул его вверх и шаги Скуратова стали гигантскими, словно он шёл по Луне.

Происходящее очень не нравилось Альберту Викторовичу, и он тоскливо поглядывал по сторонам. Ему пришла запоздалая мысль отмотать верёвку и удрать, но было непонятно, как можно спуститься вниз с такой головокружительной высоты. Он затосковал и в который раз обругал себя за то, что зашёл слишком далеко.

Насколько достигал взгляд, вокруг них простиралась ржавая степь с тусклыми кляксами кустов. Авианосец громоздился над этой степью. Он был выше пирамид, обширнее стадионов, и в его чудовищной бессмысленности чувствовалась хамская величавость.

Солнце толкало Скуратова в лоб, будто пыталось его остановить, и он тупо мотал усталой головой. Под ноги ему попадались куски колючей проволоки. Всё это было некстати, поскольку его сапоги прохудились. Иногда он натыкался на кости – изредка человеческие, однажды – на кости крупного демона, а чаще всего – на хрупкие крылатые скелетики, хрустевшие под его подошвами и разламывающиеся на острые летучие осколки.

К Многожёну полностью вернулась самоуверенность. При дневном свете его внешность стала ещё экзотичнее. Его щёки приняли цвет сырой говядины и свисали, как у бульдога. Поросшие чёрно-серебряным волосом уши сиреневыми трубками оттопыривались по сторонам, а многочисленные подбородки колыхались, как занавески в гареме у султана. Его сапоги лопнули ещё в гарнизоне, и из их остатков торчали слоновьи ступни с короткими бордовыми пальцами. Он стал похож на раздувшуюся до огромных размеров резиновую игрушку.