В панике он показал на Скуратова.

– Его бери. Какая тебе разница.

– Никакой, – охотно согласился человек.

Его карандаш качнулся в сторону онемевшего от ужаса Скуратова.

Что-то треснуло, словно вспышка в фотографическом аппарате, и мгновенно уменьшившийся и округлившийся Скуратов оказался лежащим на листе бумаги. Он стал похож на тёмную виноградину с миниатюрным личиком и выпученными от ужаса глазками.

– Ох, как ты умеешь, уважаемый! – воскликнул Многожён.

Никто больше не держал его верёвку, и Многожён Шавкатович барахтался, упираясь спиной в горячий и влажный потолок. Сначала стало приятно его спине, а затем и всему его телу, и он заурчал.

Человек положил на Скуратова большой палец, придержал немного, наблюдая, как Альберт Викторович смешно кривит личико и моргает, а потом решительно и с наслаждением раздавил.

Послышался удаляющийся писк. Личико Скуратова исчезло. Сок брызнул на лист и начал впитываться, светлея, и уже через секунду ничего не осталось на бумаге. Осталась, правда, какая-то жёлтая помятость, но и она вскоре исчезла. Человек вытер палец о бумагу.

– Он где? – полюбопытствовал Многожён.

– Далеко, – сказал человек. – Так что же такое МБ?

– Давай я ещё немножко подумаю, а? – спросил Многожён осипшим голосом.

Человек улыбнулся, вставая. По его щекам зазмеились трещины.

– Я русский язык плохо знаю! – закричал Многожён. – Я из Средней Азии, меня начальство прислало.

Глаза человека стали весёлыми и злыми.

– Ой, жалко! – принялся оплакивать себя потерявший всякую надежду Многожён. – Несправедливо! Только начал сильным становиться, и меня уже убивают.

Человек с интересом слушал.

Многожён отпихивался кулаками и пятками от горячего потолка и снова поднимался к нему.